И вдруг — свет. Тонкий луч, словно щель в двери. Он становился шире, ярче, превращаясь в размытый силуэт. Женский силуэт. Он приближался, обретая четкость.
Длинные черные волосы, спадающие ниже пояса. Изящная фигура в одеянии из струящейся ткани. Бледное лицо с высокими скулами. И глаза… невероятно глубокие, пронзительно-зеленые глаза, которые, казалось, заглянули в самую глубину моей души, исследуя, оценивая.
Видение это? Предсмертная галлюцинация? Или я уже умер, и это мой персональный ангел смерти?
Она остановилась передо мной, изучая с легкой улыбкой. Затем протянула руку и коснулась моей раны. Странное тепло разлилось по телу, вытесняя холод, который уже начал забирать меня в свои объятия.
— Моему сыну нужен сильный дух. Ты подходишь, — произнесла она мелодичным голосом, в котором слышались странные нотки — не то акцент, не то особая манера речи.
— Кто ты? — попытался спросить я, но губы не двигались. Впрочем, она словно услышала мой безмолвный вопрос.
— Ты узнаешь, — улыбнулась она, положив прохладную ладонь мне на лоб. — Со временем.
Её прикосновение ощущалось как прохладный ветерок, постепенно превращающийся в ураган. Свет стал невыносимо ярким, поглощая все вокруг. Женщина растворилась в нем, оставив после себя лишь эхо последних слов:
— Живи, Максим. Живи и стань тем, кем должен.
А затем пришла боль. Не острая, как от ножа, а всеобъемлющая, словно каждая клетка моего тела горела. Я хотел закричать, но не мог. Хотел двигаться, но был скован. Пульсирующий свет сменился тьмой, которая давила, сжимала, выкручивала…
И вдруг — крик. Но не мой. Детский. Мой собственный детский крик.
— Максим Николаевич, сосредоточьтесь! Это недопустимо для молодого господина вашего положения!
Строгий голос наставника Фёдора Михайловича вырвал меня из задумчивости. Я моргнул, возвращаясь в реальность — к столу, заваленному книгами и свитками, к запаху чернил и бумаги, к солнечному свету, льющемуся через высокие окна кабинета.
— Простите, наставник, — я склонил голову в знак уважения. — Задумался о последнем параграфе Уложения Императора Алексея Андреевича.
Это была ложь, но ложь умелая. Я знал, что упоминание сложного юридического текста смягчит гнев наставника. Фёдор Михайлович был поражен моим интересом к юриспруденции с самого раннего детства. Конечно, он не знал истинной причины — того, что в прошлой жизни я был успешным адвокатом, прежде чем нож оборвал мою карьеру.
— Весьма похвально, — кивнул он, мгновенно смягчившись. — Но сейчас мы изучаем историю дома Романовых, и я бы просил вас быть внимательнее.