22 июля 1810 г., Петергоф
Прошка стоял у самой стены, прижимая к животу пустой кожаный кофр, и очень старался не вертеть головой по сторонам. Не потому, что не хотелось. Еще как хотелось. Просто перед Большим залом, все было такое чужое, гладкое, натертое, важное, что лишний раз шмыгни носом — и уже покажется, будто наследил.
Взрослые вокруг шептались вполголоса, думая, верно, что мальчишка при кофре не человек, а так, подставка на ногах.
— Говорят, глаз вовсе не спасли…
— Да полно вам, сударыня, глаз на месте, только лицо…
— Лицо? Там не лицо, а страх Божий. Мне камердинер князя Куракина рассказывал…
— Ее величество нарочно велела явиться. Надо же положить конец этим тверским причудам.
— Под вуалью выведут, и все поймут.
— Бедная Катишь…
Прошка слушал, не поднимая глаз. Слова падали на него кусками, как мелкая стружка на верстак: по отдельности будто мусор, а соберешь в ладонь — выходит вещь. Он не все понимал до конца, да ему и не требовалось. И без того было ясно, что здесь уже заранее приготовились кого-то жалеть. Приготовились смотреть, ахать, шептаться за веерами, а потом решить про себя, что великая княжна теперь уже не та, что прежде.
Он крепче прижал кофр со вторым личником.
Чуть впереди стояла Аннушка. Прошка видел ее со спины и думал, что она сейчас похожа на тонкую свечку: подуй сильнее — и переломится. Перед ней — сама великая княжна. Только спина, темный шелк платья да шея над воротом. Во всем ее облике такая строгость, что даже страшно делалось. Еще шагом позади стоял Григорий Пантелеич.
Прошка украдкой посмотрел на учителя и чувствовал, как внутри сразу стало спокойнее. Пока учитель рядом, дело не развалится. Так у него внутри давно уже улеглось, крепко, без лишних слов. Другие мальчишки, может, про отцов так думают. Прошка — про Григория Пантелеича. Если тот уж взялся, то доведет.
У дверей сновали лакеи, фрейлинские люди, дежурные господа при дворе. От всех пахло пудрой и духами, от чего у Прошки чуть кружилась голова. Он давно не видел столько шелка разом. Один рукав иной дамы, должно быть, стоил дороже их мастерской, вместе с углем, инструментом и запасом серебра.
— Только бы не упала в обморок прямо у трона.
— От нее этого и ждут.
— Да уж, матушка свое возьмет…
Эти слова произнес кто-то совсем рядом, почти над самым Прошкиным ухом. Он не обернулся. Только понял, что дело тут не в одном увечье. Взрослые опять затеяли свое. У них всегда так. На словах — жалость, благочестие, семейное чувство. А под этими словами что-нибудь острое, точно шило в рукаве.