Наблюдая за ним, я вдруг понял, что внутри старика идет жесткая схватка. Один его «я» — монах, узревший свет Фавора в мастерской работе. Другой — верховный администратор огромной корпорации под названием Церковь. Этот второй уже просчитывал риски. Гениальная конструкция. Совершенное оружие пропаганды, способное заставить любую паству пасть ниц. И сейчас он, решал, можно ли это оружие принять на вооружение.
— Довольно, — голос Амвросия прозвучал глухо, с легкой хрипотцой. — Дайте свет.
Когда шторы раздвинулись, впуская серый день, магия немного рассеялась, оставив на столе всего лишь красивую и дорогую вещь. Митрополит тяжело опустился в кресло.
— Ваши руки, мастер, направляемы если не ангелами, то самим Провидением, — произнес он, возвращая себе самообладание. — Извлечь такой свет из того, что мы по неразумению считали лишь холодным камнем… Это дар.
Я могу наверное принять это как благословение. Облегченный выдох казначея был слышен на всю комнату; монах тут же засуетился, извлекая из подготовленные векселя.
— Ваше Высокопреосвященство, документы к оплате готовы…
Напряжение спало. Глубокий вдох наполнил мои легкие воздухом.
Гусиное перо, щедро напоенное чернилами, уже зависло над ведомостью, готовое поставить точку в нашей сделке. Еще доля секунды — и финансовый механизм пришел бы в движение. Однако ладонь Митрополита взмыла вверх — легкий жест обладающий останавливающей силой опущенного шлагбаума. Казначей застыл, с кончика пера, не долетев до бумаги, сорвалась и шлепнулась на стол жирная черная клякса.
— Повремените с презренным металлом, отец, — митрополит остудил коммерческий пыл присутствующих. — Есть материи более высокие.
Иерарх развернулся ко мне всем корпусом, шурша тяжелым облачением. Восхищение в его глазах сменившись серьезностью.
— Работа ваша, мастер Григорий, безупречна. Технически — это вершина. Но вы создали предмет культа. Вы явили нам доселе невиданный формат святыни. Движущаяся икона… сияющая внутренним, я бы сказал, театральным светом…
Он сделал паузу, пробуя слова на вкус.
— Это прекрасно, спору нет. Однако это выходит за рамки канона, освященного веками.
Внутри возникло неприятное предчуствие. Интуиция старого ювелира, привыкшего к капризам заказчиков, взвыла сиреной.
— Мой пастырский долг, — продолжал он, — требует убедиться, что в этой соблазнительной новизне нет ничего, способного смутить неокрепшие умы паствы. Мы должны быть уверены, что сие чудо служит духу истинного православия, а не потешает праздный взор, подобно ярмарочному фокусу.
— На что вы намекаете, Ваше Высокопреосвященство? — приподняв бровь спросил я.