— Лучше налево. Мы там как раз направо и свернули, — поправил разведчик бургомистра.
— Да хоть на одной ножке там попрыгаем!
— Кто сделает шаг, буду стрелять! — раздался вдруг за тканной «стеной» отчаянный крик. В ответ послышался какой-то неразборчивый бубнеж, подозрительно схожий на грязную ругань. Затем рык сменился членораздельной речью. Правда, с жутким акцентом — словно половину зубов выбили, но из окровавленного рта не достали — этакая каша.
— Ульрих, не дури! Нам нужен только старикан! Его уберем и правь себе!
— Назад! — неведомый Ульрих задыхался от страха. — Назад, падлы островные! Тут вам не юг, суки! Тут север!
— Господа, — обвел повеселевшим взглядом компанию Шнайдер, — а ведь это герцог верещит, словно ему яйца прижали. Я его голос и во сне узнаю.
— Уверен?
— Зуб земляной мыши даю! — торжественно произнес Дирк, щелкнул себя ногтем по зубу. Зуб звонко отозвался, словно бы и не во рту человека рос, а многие сотни лет лежал в глыбе льда, пока не откопали его любознательные унаки.
Рош уронил на пол свой огромный мешок из шелковой простыни, в котором глухо зазвенели трофеи. Взял в левую руку топор. В правую длинный нож.
— Ты чего это удумал? — спросил Лукас, тревожно оглядываясь. Наемники один за одним следовали примеру его земляка, освобождаясь от награбленного и берясь за оружие.
— Островные там, друг Лукас, ты разве не слышал?
— Слышал! Только их там полсотни, а то и больше! А нас⁉
— Я уже один раз сбежал от Островов. И чем это кончилось⁉ И ты от них сбежал! Забыл уже про своих циркачей, воришка⁈
— Да ты… — задохнулся злостью Лукас.
— Короче! — между Изморозью и Рошем встал Кролище — весь в паутине и грязи, словно метелкой подрабатывал. — Хули вы тут трете за прошлые расклады, южане, мать вашу⁈ Бурхарда прижали. Кристоф, конечно, рыцарь, а рыцарюг мы, честные солдаты, на хую вертели. Но он наш рыцарь. И никогда не козлил Архипелагу. Спасать надо. А кроме нас — некому.
— Герои, блядь! Ебанные мудаки тупорылые! — начал плеваться слюной Лукас. А потом, перехватив корд в левую руку, щелкнул, раскладывая, свой карманный нож. И молча подшагнул к гобелену, из-за которого по прежнему раздавались истошные вопли — похоже, никто не хотел добровольно подставлять лоб под герцогский арбалет.
Пыльная старая ткань расходилась под бритвенно острым лезвием с легчайшим, почти не слышным хрустом.
Сиятельный рыцарь Кристоф Бурхард прожил на свете семь десятков лет, без одного года. Воевал и мирил, убивал и спасал, строил плотины и разрушал города. Создавал коварные планы… Но жертвой их оказался впервые. Не доглядел. не предусмотрел. Не справился. Решил, что он самый умный и самый дальновидный! Почему-то сам себя убедил, что Любеч только его. И что Сейм жрет с руки, даже не думая посмотреть косо. Оказалось, думает. И не только смотреть, но и договариваться, обещать и выполнять обещания.