У меня внутри всё горело и ломалось, аж в глазах темнело. И то казалось, что предали меня, то — что предаю я. И в конце концов я решился.
— Мессир Шельд, — сказал я и кашлянул. — Мама не такая. И не плохая. Поэтому вы и верили.
Он взглянул на меня с новым выражением. На интересную такую и удивительную козявку, у которой голос прорезался.
— Да что ты говоришь, Валиен…
Я ещё раз кашлянул, чтобы голос не срывался.
— Если бы мама была такая, вы бы почувствовали. Вы же чувствуете.
Мама смотрела благодарно, нежно и с ужасной болью, от которой её лицо казалось старым. Шельд поднял бровь, сделал вопросительный вид.
— Мама чего-то сильно не понимает, — сказал я. — И я тоже.
— Ну, с тобой-то всё ясно, — сказал Шельд, снизив обороты. — Тебе не объясняли.
— А маме объясняли? Ну ведь вы же сами сказали: за проклятыми приходят. И если родные их прятали и прикрывали… за родными тоже приходят… — и тут я обнаглел окончательно. В конце концов, он мой отец, он сам сказал! — А вы ведь хотели меня убить⁈ — резанул я, думая, что тон у меня, как у Шельда.
Шельд тоже кашлянул. Я его сбил с толку.
— Хм… Нет, не тебя… то есть потенциально тебя, но когда это ещё не было тобой, — и сделал несколько даже беспомощный какой-то жест. — Но ведь не убил же!
— Но вы собирались! — выдал я совсем уж наступательно. — И напугали маму! И она перестала вам верить!
— Да! — осмелилась мама. — Это правда, мессир Шельд! Так и было! Вы же знаете… я ничего не скрывала от вас, только это…
— Это главное, — сказал Шельд.
Он не то чтобы оттаял, но уже не напоминал ледяное лезвие. Так… просто айсберг, например. Обычную льдину, не очень острую.
— Я надеялась, что обойдётся, — сказала мама. — Ведь сколько лет обходилось… не проявлялось… А про… клеймо… есть ведь запись в его истории болезни… у нашего семейного врача… что гематома на копчике, после ушиба…
— Законоучитель заподозрил ещё прошлой весной, старая мразь, — мрачно сказал Шельд. — А с начала нового учебного года решил, что проверит и убедится. Допроверялся. Мои люди ещё выяснят у него, кто его научил чертить эту дрянь… ведь розу Святого Луцилия нарисовал, плесень… не по чину ему. Среагировала на тебя, да, Валиен?
— То, что он мелом на полу нарисовал? — спросил я. — Такой угловатый цветок? Да. Засветилась, сильно заметно. Он велел Тэлли мне передать, чтобы я в класс пришёл, я вошёл и наступил. У него такая мина была… будто я демонов вызываю.
— Многие видели?
— Он сразу стёр…
Шельд улыбнулся так, что лучше бы злился.
— Ладно. Разберёмся. Я понял, — и снова стал мрачным. — Собирайся, Валиен. Минимум вещей, только то, что для тебя ценно. Мы уезжаем.