Полюбовавшись на творение давно умершего мастера, я провёл пальцами по тронутому ржавчиной замысловатому узору держателей дверных петель, коснулся массивного, тоже кованного вручную крепежа засова, глубоко вздохнул и, на миг уйдя в разгон, ударил по давно набравшему каменную прочность дубовому брусу, запиравшему вход в подвал. Дерево сухо треснуло под моей ладонью, в нос ударил запах пыли, и тяжёлая дверная створка словно нехотя, с жалобным скрипом медленно отворилась внутрь тёмного неосвещённого провала.
Кое-как разглядев начало каменной, и даже с виду древней лестницы, ступени которой оказались вытерты подошвами поколений обитавших в этом доме людей до появления выемок, я прислушался к Эфиру, но так заинтересовавшее меня чужое внимание засечь не смог… сразу. То, что поселилось внизу, словно затаилось, спряталось в темноте и выдало себя, лишь когда я спустился по крутой лестнице вниз и луч зажжённого мною фонаря заметался по сторонам, высвечивая то кирпичную кладку внутренних стен, то камень стен внешних, то массивные плиты пола, то неожиданно высокие сводчатые потолки. Здесь у лестницы было сухо, и отсутствовал даже намёк на сырость или запах гнили. Впрочем, учитывая тотальную пустоту помещения, это было не удивительно. Здесь даже пыли особой не было. А вот обитатель подвала наконец проявил себя.
Нет, на меня не выпрыгнула из темноты какая-нибудь чупакабра, и не завыло гнусаво, потрясая призрачными цепями, выплывшее из стены привидение. Просто в окружавшем меня спокойном эфирном омуте вдруг словно прорезалось чьё-то настороженное внимание. Вдумчиво-настороженное, я бы сказал. Так какой-нибудь гурман, должно быть, поглядывает на поданное ему незнакомое блюдо, приготовленное пусть и именитым поваром, но из напрочь неизвестных едоку продуктов. Вроде бы, оно и должно быть съедобным, но каково на вкус и стоит ли рисковать своими вкусовыми рецепторами ради сомнительных экспериментов… Вопро-ос.
Но долго размышлять над поданным блюдом ни один гурман не станет. И мой пока неизвестный визави в этом плане ничем не отличался от голодного обжоры. Наверное, его удар должен был смешать мои мысли, словно миксер взбивает яйца. Быстро и беспощадно. Но здесь тварь обмишулилась.
Направляемый моей волей Эфир вздыбился иллюзорной стеной, принимая на себя удар противника. И… дрогнув, устремился вперёд, туда, где я почуял концентрацию чужого жадного желания. Потусторонний визг ввинтился в уши и стих, булькнув напоследок что-то абсолютно нечленораздельное. Терять время я не стал и устремился к тому месту, где ощущал биение спелёнатой моей волей эфирной структуры. Незнакомой, совершенно непохожей на виденные мною сегодня аномалии. Пролетев несколько комнат под разгоном, я оказался перед массивной, сложенной даже не из кирпича, а из тонких плинф[1], древней печью, в широком зеве которой бился какой-то тёмный клубок. Полюбовавшись на побеждённого противника, я уже хотел было расплющить эту нечисть, сдавив в тисках своей воли, когда по окружавшему нас Эфиру вдруг прошла волна, расшифровать которую иначе как просьбу о пощаде я не мог.