Нож вошел под ребра с тем характерным мерзким хрустом, с каким разбивается ледяная корка на луже в декабре. Элиас Винтер даже не сразу понял, что звук этот издала его собственная плоть. Он стоял на заднем дворе собственного ресторана, сжимая в одной руке наполовину выкуренную сигарету, а в другой — пустой пластиковый контейнер из-под соуса демиглас. Нью-Йорк шумел где-то за бетонной стеной, равнодушный к тому, что шеф-повара, получившего вторую мишленовскую звезду месяц назад, только что пырнули, как кусок теста для равиоли.
Парень напротив — прыщавый, с бешеными глазами и татуировкой слезы под левым веком — дернул рукоять на себя. Это было хуже самого удара. Элиас почувствовал, как горячее, липкое тепло мгновенно пропитало накрахмаленный белый китель. Наркокурьер. Мелкая сошка, которому Элиас имел неосторожность отказать в «крыше» и хранении товара в морозильной камере для сорбета. «Ты не понял, Винтер, это не просьба, это бизнес», — прошелестело в ушах, но тогда Элиас лишь вытер руки полотенцем и указал на дверь с табличкой «Персонал only».
— Мразь, — прохрипел Элиас, оседая на холодный асфальт, усыпанный окурками его же собственных су-шефов.
Мир перед глазами сузился до светящегося прямоугольника вытяжки над плитами внутри цеха. Оттуда пахло уткой по-пекински и звездчатым анисом. Глупая мысль: «Кому теперь достанется моя сковорода судьбы? Угробят же антипригарное покрытие на хрен». А потом свет выключили. Не как в кино — плавно и с музыкой. А как на кухне во время скачка напряжения: резкий треск, вспышка боли в боку, и абсолютная, кромешная, тошнотворная тишина.
Очнулся он в аду. По крайней мере, запах был именно оттуда.
Нос Элиаса, профессиональный инструмент, настроенный на различение сорока оттенков специй, взвыл от перегрузки. Вонь была многослойной, плотной, как плохой гаспачо, перебитый блендером. Слой первый, базовый: гниющие овощи, кислая капуста и мокрая шерсть немытого скота. Слой второй: застарелые человеческие испражнения, выплеснутые из окна прямо на булыжники мостовой. И венчал эту симфонию — запах требухи. Теплой, парной, с оттенком свернувшейся крови.
Элиас лежал лицом вниз в неглубокой канаве, заполненной мутной водой цвета сильно разбавленного кофе. Вода попала в рот. Вкус был таким, будто он лизнул сточную трубу мясокомбината. Он дернулся и закашлялся, упершись ладонями в скользкие камни. Боль в боку полыхнула с новой силой, напоминая о реальности.