— Ох, перестаньте…
— А как же божественный огонь чистой и высокой страсти, что поэты Афин зажгли своим творчеством в наших сердцах и чреслах?..
— Вадбольский, — сказала она замирающим голосом, — уберите руки…
— Так красивше, — заверил я пламенно, — искусство не терпит фальши, это прекрасно и возвышено чувственно, когда пламя в крови… чувствуете, как раздувает?.. Жалкий разум филистера отступает, когда говорят боги, а они сейчас в своем праве… нет-нет, надо плотнее… Всё правильно, Гомер бы нами гордился, да и Овидий…
Хорошо, в обиход ещё не вошли трусы на резинках, да и на веревочках пока тоже нет, а эта Ламмермур хороша, полная, как Анна Каренина, есть за что подержаться и что так сладострастно мять, разогрелась, от неё как от натопленной печки, да и я хорош, не даром у нас ещё в начальных классах школы преподавали методику секса, от начала и до успешного завершения, а здесь даже основ не знают, дикари-с.
Её тело белое и нежное, как у белорыбицы, кожа никогда не видела солнца, здесь аристократки даже в ясную солнечную погоду не расстаются с зонтиками, а то вдруг загар коснется лица, а низзя быть похожими на простолюдинок, что с утра до ночи трудятся в поле, работая серпами среди поля с пшеницей.
У неё всё нежное и белейшее, а так как ещё и прикрыто нежнейшим жирком, что так и просится в мои ладони, то я и сам шел навстречу такой просьбе.
Ягодицы не ягодицы, а мощный конский круп брабанта, гладкий, как круто сваренное и очищенное от скорлупы куриное яйцо, упругий и без намека на морщинки, приятно гладить и хлопать, гладить и хлопать…
Религия своё дело знает, в этом мире… нет, в этом мире нет и намека на секс, женщины знают только по-собачьи и позу миссионера, так что не стану их просвещать, оно мне надо на свою голову, чем меньше знают, тем кобыле легше.
Наконец она задышала часто-часто, а потом стесненно проговорила обалделым голосом:
— Не знаю, что на меня нашло… какая-то странная минута слабости…
— Жалкие четверть часа, — поддакнул я, — в другой раз нам повезет хотя бы на полчасика.
Она простонала торопливо и неумело оправляя смятое платье:
— Нет-нет, так нельзя… Это богопротивно и аморально… Я учительница…
— Ещё какая! — сказал я с тихим восторгом. — Я готов сейчас лева придушить, так мне хорошо! Лючия, я побежал, вы чудесная! Просто волшебная!
Ночью в постели в таких случаях отворачиваются к стенке и храпят, а я застегнул ремень на брюках и тихонько выскользнул в коридор.
Глава 12
В дверь комнаты Глорианы торопливо постучал, тут же раздался её холодный голос: