— В следующем месяце состоится подпольная гала-вечеринка? — Он нежно похлопал по щеке девушку, которая стояла на коленях рядом с ним, и она встала, приняв это за разрешение уйти, и неторопливо покинула нас.
— Да, — ответил я, зная, что никто бы его не пригласил, особенно организатор, но организатор был мне должен, и он мог бы потерпеть Михаила несколько часов, если бы я попросил его об этом.
— И это единственное, что я получу от всего этого? — Спросил он с любопытством, и я кивнул.
— Ещё два приглашения, и по первому ты сможешь понять, что оно того стоит, — я ждал, пока он передумает.
Все оказалось очень просто.
Для него важно быть принятым в обществе. Из-за стереотипов у него уязвлённое самолюбие. Он стремится к тому, чтобы его принимали, ведь, по правде говоря, мы все созданы из одного теста. Люди, которые не принимают его, не менее злы, чем он сам.
— Три миллиона. — Настаивает он. Но он может согласиться и на два миллиона. Это запредельная сумма, но я знаю, что она того стоит.
Я стараюсь не смотреть на неё, когда заключаю сделку, чтобы он не заметил моего отчаяния. По выражению его глаз я могу сказать, что он желает этой сделки больше всего на свете.
— Два миллиона, но если ты хочешь три, я забираю своё приглашение обратно…
— Два миллиона мне подходит, — пожимает он плечами. — Я могу отдать её тебе за два миллиона. — Он делает грустное лицо, изображая карикатуру, как будто теряет что-то невосполнимо ценное.
Для меня она даже больше, чем весь грёбаный мир. Но по его мнению, она лишь предмет торга.
— И что? — Я откидываюсь на спинку стула.
— Я подготовлю документы, а она пока развлечёт тебя, — говорит он, доставая телефон из внутреннего кармана своего костюма. — Не думал, что тебе нравятся рабыни, — он улыбается так, словно только что нашёл во мне единомышленника.
— А мне и не нравятся, — я ставлю стакан с напитком на стол, затем поворачиваюсь и наблюдаю за тем, как она кружится вокруг шеста, а затем изящно соскальзывает вниз, чтобы выполнить шпагат.
Мне не нравятся рабыни.
Мне нравится лишь она.
ВИРДЖИЛИО
Я стараюсь не касаться Зои, когда открываю дверцу своей машины у въезда на VIP-парковку, чтобы она могла сесть внутрь. Я не могу отвести от неё взгляд. У неё такие же голубые глаза, как у сверкающего океана в солнечный день. Волосы русого цвета, длиной до подбородка, стали чуть тусклее, чем я помнил, но они всё те же.
Зои стоит у двери, и её нерешительность словно выстрел из рогатки, нацеленный на дверь темницы моего разума, где я запер воспоминания, которые стали основой моих ночных кошмаров. Когда я видел её в последний раз, она тоже колебалась. Возможно, мне следовало прислушаться к её словам. Она не хотела доводить дело до конца, хотя в глубине души понимала, что это необходимо для её же блага: