Она застыла, заставила себя оставаться неподвижной, разглядывая его лицо и отказываясь верить самой себе.
Слишком много ощущений, чтобы легко стало обмануться.
Зейн продолжал смотреть. Его глаза сделались настолько черными, что зрачок утонул в этой темноте.
Он тоже помнил.
Как никто другой хорошо знал, как мало ей в свое время понадобилось, чтобы из благочестивой матери семейства превратиться в женщину, готовую делать для него все. Без стыда, сомнений, оглядки на прошлое.
Сколько раз это уже было — не перечислить, не сосчитать…
Тогда, — бесконечно давно, — их желание, их потребность друг в друге почти не поддавалось контролю. Сколько их осталось позади, постелей, диванов и ковров, на которые она сама толкала его, дрожа от нетерпения и готовая умолять, чтобы он просто позволил, — так же опуститься сверху и скулить сквозь зубы от нетерпения, если не разрешат начать двигаться сразу. Сколько раз она почти теряла себя в этом удовольствии, — быть с ним так, что ближе и откровеннее уже невозможно.
Больше, чем страсть.
Страшнее, чем безумие.
Иногда, — когда они оба были в подходящем настроении, — Зейн действительно заставлял ее просить, даже умолять. Ловить губами его пальцы и метаться от невозможности получить желаемое, и не испытывать за это ни малейшего стыда после.
Точно так же, как его пресловутую гордость не ранил ни один отданный ею коротко и резко приказ.
Теплый свет лампы на Аляске.
Пляска теней в лучшем номере роскошной гостиницы в Дублине.
Ее отрывистое: «На колени».
Ощущение изгиба его плеча под ступней, и собственный предательский короткий стон, сорвавшийся, когда он ласкал губами пальцы ее ног, — и правда так старательно, будто от этого зависела его Вечность.
Она брала все, что хотела и смаковала на кончике языка привкус его крови из прокушенной вены на внутренней стороне бедра, и не было этому ни конца, ни края…
Точно так же, как конца и края не было безумию сейчас.
Мир отдалился, и хотя Эрика клялась себе, что будет контролировать каждый взмах его ресниц, все почти полетело к черту.
Зейн, — так привычно, — придержал ее за бедро, помогая найти баланс.
Они никогда, даже в самом начале, не обсуждали напрямую вслух, но он знал совершенно точно, — благодаря опыту и чутью, — что был единственным мужчиной, способным заставить ее хотеть так отчаянно. Единственным, на кого она могла бы вот так наброситься сама.
Знал и даже не пробовал интересоваться, кто и как у нее был после.
Лежавшие на его бедре пальцы сжались слишком сильно, до боли.
Эрика снова моргнула, отгоняя это наваждение. Или безуспешно пытаясь примириться с реальностью, — стало уже самой не понять.