Остаток ночи и день Эрика провела в «Александрии».
Дважды брошенное ради общества Зейна дело сейчас хорошо отвлекало и помогало не думать.
Она закончила всё, что хотела, быстрее, чем планировала, и, заперев дверь изнутри, погрузилась в поверхностный, беспокойный, больше похожий на дремоту сон прямо на узком диване в кабинете.
Спать и даже просто лежать здесь было неудобно, но Эрика вертелась в попытке устроиться просто из принципа.
Вернуться домой было невозможно, снимать номер — унизительно.
Она старалась не вспоминать, не прокручивать в голове, не воображать и не анализировать.
Могло ли всё пойти по-другому?
Возможно, да.
Если бы она не расслабилась так непозволительно.
Если бы Зейн не отдавался ей так отчаянно, самозабвенно и голодно. Если бы не сказал хотя бы половины того, что в конечном итоге было озвучено.
«Я прошу у тебя прощения за это».
Почти ненавидя себя за неспособность выбраться из этой трясины, Эрика придушенно рычала в предрассветную мглу и пыталась понять, в какой момент и каким образом с размаху угодила в такую грязь.
Перебирая отдельные слова и целые фразы, взгляды, движения, контексты и двойные смыслы, она злилась на Зейна, на себя, и снова на Зейна, и делать это можно было по кругу до бесконечности.
Ещё можно было так же до бесконечности убеждать себя в том, что ничего не случилось. Назвать прошедшей вечер дурацкой случайностью, неприлично затянувшейся шуткой, начавшейся с обоюдной попытки поймать на слабости.
Или можно было признать собственную вину. Не малодушие даже, не неспособность сопротивляться искушению, не желание отыграться за прошлое, а полновесную вину в том, что допустила всё это. Заигралась так, что не сумела вовремя ни остановить, ни остановиться.
В отличие от нее, Зейн не играл. Ставил эксперименты над ней и над собой, быть может. Вопреки жгучей отравляющей злости, не желавшей ослабевать, Эрика была почти восхищена, — подвергнуть себя риску ради… Чего?
Чтобы узнать, согласится ли она? Дойдёт ли до конца?
Прощупать пределы допустимого, проверить, будет ли им так же хорошо, как прежде?
Беда состояла в том, что было.
Под веками отпечаталась, проступила уродливым, как клеймо на теле Дэна, рисунком картина того, как он гладил её ноги не в поисках опоры, но выражая доверие.
Целое столетие минуло с тех пор, как она без малейшего сомнения и оглядки позволяла ему делать с собой что угодно, пребывая в уверенности, что вреда ей не причинят.
Попытка преодолеть тлеющий конфликт и взаимную неловкость вылилась в собственную безобразную истерику и бессмысленные же жестокие упрёки, ответ на которые оказался… достойным.