Пусть исследуют, все равно ничего не найдут.
В этом он был абсолютно уверен, потому что разорвать пополам молодую женщину было… не человеческим стилем.
Люди много чего способны сотворить друг с другом, да и с самими собой, — он прикрыл на мгновение глаза, позволяя себе в очередной раз погрузиться, почти нырнуть в одуряющий запах пролитой крови, — но подобное было слишком затратно и грязно.
Или не слишком?
Кровь погибшей девицы была не просто отвратительной, она оказалась ни на что не годной, — много алкоголя и травки, некачественные лекарства, которые она принимала в недалеком прошлом, не модная, но по-прежнему пикантная болезнь…
Через витрину осиротевшего магазина стали заметны яркие вспышки фотокамеры — эксперты документировали детали, тщательно снимали нижнюю часть туловища, очевидно, оставшуюся там, и Зейн сделал шаг вперед, приближаясь к ленте, неуловимо и незаметно скользя среди людей и заставляя их расступиться и дать ему место.
Видеть сквозь стены и ткань не умел даже он, но странным образом задержался глазами на кончиках густых рыжих волос, торчащих из-под небрежно наброшенной боровшимся с приступом тошноты стажером простыни.
Девушку он не знал и не слишком сожалел об этом, но, вероятно, красивой она при жизни все-таки была.
В такой толпе делать было нечего, и Зейн поднял взгляд, ища того, кто позвонил копам.
Того, что успел это сделать за те десять минут, в течение которых он пропустил звонок от узнавшего первым Айзека.
По идее, с умника как раз сейчас должны были снимать показания, и можно было перехватить его после, чтобы считать информацию из первоисточника, с глубины зрачка…
Он не закончил эту мысль, встретившись взглядом с тем, кто стоял напротив, точно так же предпочитая оставаться в тени.
Другой вампир.
Вампир, которого он не почувствовал и не заметил.
Подобное явление перед Смотрящим над городом для любого, — почти для любого, — было чревато как минимум потерей одной из конечностей, но вспыхнувшая наконец в полной мере злость таяла, разбиваясь о растерянность и постепенное, хмельное, заставляющее внепланово усомниться в самом себе, узнавание.
Яркий отпечаток двадцать первого века — джинсы, куртка, коротко остриженные, теперь не доходящие даже до плеч, лишь до середины шеи, волосы…
Холодом то ли ночным, то ли этого узнавания протянуло по позвоночнику, ударило по всем инстинктам сразу.
Лицо осталось прежнем. Не академически правильные, но удивительно красивые черты, четкий, немного капризный изгиб губ. И глаза. Зеленые, яркие. Капля насмешливого любопытства, растворенная в самой глубине этой зелени.