Чувствуя себя кусочком сахара, тающего в кипятке, прикусываю губу и ладонями веду по твердой мужской груди. Этот психопат наколол мое имя с левой стороны и дату нашей встречи. С правой клянется наколоть имя нашей будущей дочери и день ее рождения. А пацаны, говорит, обойдутся. Все до смешного распланировал. Но кажется, я уже привыкла, что ему периодически сносит крышу. Меня и саму это заводит.
— Теперь-то ты возьмешь то, что тебе полагается? — улыбаюсь зазывающе.
— Теперь — да. Потому что теперь оно мне по закону полагается, — произносит гордо и довольно, опускаясь за поцелуем.
Пленяя мои губы, расстегивает ремень, вытягивает из петель и, отстранившись, встает на колени.
— Ты мне доверяешь, Рина?
Странный вопрос. Будоражащий воображение и пугающий.
— Нет, — затеваю игру.
— Отлично!
Он берет мои запястья, обматывает этим ремнем, не туго, но без возможности высвободиться, и подтягивает меня к изголовью, где пристегивает руки над головой. Дергает, убеждаясь, что не выберусь, и сползает ниже. Скалится в ожидании задуманного. Упивается моей мелкой дрожью. Но я трясусь не от страха. От долгожданного предвкушения отдаться мужчине, для которого я ценнее всего на свете.
Он снимает брюки, обходит кровать и нависает надо мной, взглядом цепляясь за те точки, ласки которых доводят меня до припадков. Антон их уже отлично знает. Не раз издевался надо мной и доводил до слез. Сама не знаю, почему рыдаю, когда мне хорошо с ним. От счастья, наверное.
Дразняще целует мои губы, скользит языком по шее, заводит ласками грудь, посасывая и покусывая соски. Накрывает поцелуями живот, оставляя дорожки из выжженных его сбитым дыханием следов. Рисует губами овал вокруг пупка и, резко раздвинув и запрокинув мои ноги на свои плечи, переключается на внутреннюю часть бедер. Целует и полизывает, спускаясь все ниже, дыша все чаще, дрожа сильнее и доводя меня до протяжных писков.
— Анто-о-он… — молю я, выгибаясь ему навстречу, подставляя его губам себя, требуя потушить разрастающийся пожар.
Его поцелуи плавно перемещаются на гладкую, нежную кожу моих девственных складок. Губы, мягкие и горячие, касаются меня там, куда еще вчера Антон отказывался даже заглядывать, чтобы ненароком не нарушить данное себе и мне слово. Он глухо порыкивает, становясь алчнее и напористее. Вытворяет такой разврат, какой даже с губами ни разу не пробовал. Превращая мою дрожь в болезненные конвульсии, а писк в стоны и рыхлые крики.
Я натягиваю ремень в желании опустить руки и залезть пальцами в его волосы. Сжать его голову, велеть ускориться и углубиться и не отпускать его, пока он не наверстает полтора месяца дурацкого принципиального поста.