— Все-все. — Лиля гладит его по руке: — не поедешь ты никуда. Приедем домой я тебе компресс сделаю. Портвейна налью.
— Кстати! — Анатолий Сергеевич достает откуда-то пузатую бутылку и бережно смахивает с нее пыль: — подвиг нужно обмыть! Да и нервишки полечить… настоящий, армянский, «Арарат», пятизвездочный!
— Дайте-ка сюда! — бутылка как по волшебству оказывается у Лили в руках, она ловко сворачивает пробку и протягивает Виктору: — на вот. Выпей, полегчает.
— Да что вы как варвары из горла! Есть у меня бокалы, в самом деле… — суетиться хозяин, доставая пузатые бокалы и выставляя их на стол: — Вить, хорош из бутылки глыкать, чай не алкоголики.
— … ни ногой…
— Слушай, Вить, а говорят, что перед смертью вся жизнь перед глазами проносится, расскажи — это правда? — в глазах у Лили мелькают веселые чертики.
— Что? — его взгляд останавливается на Лиле, он задумывается.
— Нет. — говорит он после короткого раздумья: — враки это все.
— Ну вот. — расстраивается Лиля, но потом снова светлеет лицом: — может просто в этот раз не получилось? Давай еще разок попробуем?
— Чтобы еще раз попробовать нужно его еще раз на грань жизни и смерти поставить, а гранат у нас больше нет. — говорит Синицына: — можно под поезд толкнуть.
— Точно! Или медведя напустить. Дядя Толя, а у вас медведи тут водятся? Ай! — Лиля приседает, держась за голову.
— Бергштейн и Синицына. — качает головой Волокитина: — все-таки вы два сапога пара. Я раньше думала, что это ты в этой паре умная, Юлька. А теперь понимаю почему капитан команды у вас Кондрашова. Она самая нормальная.
— Маш я же тебя просил, не по голове. — морщится Виктор: — сама говоришь что у них с головой проблемы у обоих, зачем усугублять?
— Смотри-ка, Витька очнулся. — насмешливо говорит Волокитина, упирая руки в бока: — а ну-ка… в лагерь?
— … ни ногой…
Уже много позже, когда он лежал в своем корпусе, глядя в темный потолок и снова переживая события прошедшего дня он вдруг понял, что ему очень хочется жить. Почему-то он воспринял все, что с ним случилось — как должное. Живет и живет, как иначе? Но ведь жизнь сама по себе — уже чудо. А он живет вторую жизнь и даже не задумывается — зачем. Первую жизнь особо не задумывался, да и сейчас тоже. А ведь когда он пузом на учебно-тренировочном муляже гранаты Ф-1 лежал — столько мыслей в голове пробежало. И про то, что вот так зазря закончится его жизнь здесь и про то, что может быть все так и должно было быть, может быть это законченный круг времени. Может он тут только для того, чтобы броситься пузом на гранату и умереть, а Яна Баринова будет жить дальше и однажды — встретится с ним прежним и он безумно в нее влюбится, а она — все-таки умрет от рака, как и предначертано в книге судьбы. А еще о том, что надо было не геройствовать, а просто крикнуть «ложись» и самому лечь, но тогда точно кого-то осколками бы посекло… ну и пусть. А так — он один умрет, а разве это справедливо? Он и пожить не успел тут толком… даже девушку себе не завел. Все откладывал, как будто уверен что будет жить долго, как будто был уверен что у него еще полно времени. А если нет? Ладно граната муляжом оказалась, а ну как завтра кирпич на голову упадет. Вот подкараулит его Давид со своими братками и «иду с дружком, гляжу — стоят, они стояли молча в ряд, они стояли молча в ряд их было восемь».