Но я остановил себя. А вдруг стирание — это тоже форма призыва? Или знак окончательного разрыва, который будет расценен как оскорбление? Сейчас нельзя было делать ни одного лишнего движения, ни одного неверного шага. Мир, и без того балансирующий на краю пропасти, сделал еще один шаг в неизвестность.
Я взял тяжелый фолиант в кожаном переплете и накрыл им пылающие письмена. Пусть, хоть на время они будут скрыты от глаз. Потом подошел к окну. Где-то там, на западе, уже лилась кровь, уже работали мясорубки фронтов, и уже творилось нечто, против чего были бессильны наши пушки и танки. То, с чем мы только что отказались бороться их же оружием.
— Силами? — Слова Белиала эхом отдавались в голове. — Какими силами?
Он был прав в одном — своих «святых» было мало. Ничтожно мало. А ученые только начинали прикасаться к «тонким материям». Но архидемон ошибался в другом. Сила была не в святой воде или молитвах. Она была в этой земле. В ее людях. В их стойкости и вере, которая могла быть и слепой, но оттого не менее прочной. В их ярости против захватчика, посягнувшего на самое дорогое. В их готовности стоять насмерть.
Мы будем бороться своими силами. Не светлыми, не темными — человеческими. Слабыми, неуклюжими, отчаянными. Ценой крови, ценой миллионов жизней. Но своими, не погружаясь в пучины Тьмы. Иначе, чем мы будем лучше фашистов?
Я повернулся от окна и взглядом наткнулся на тяжелый том, под которым таился призыв к Князю Тьмы. Он был нашим запасным выходом. Билетом в ад… Но мы надеялись, что никогда его не используем.
Я и не заметил, как вырубился прямо за столом своего кабинета, прямо головой на том самом фолианте, прикрывающем формулу призыва Белиала. Разбудил меня далекий колокольный перезвон, доносящийся из ближайшей к базе деревни. Решением правительства все церкви были открыты и службы проводились в строгом уставном порядке. Церковь институция консервативная и неповоротливая, долго раскачивается. Но зато уж потом прет, как разогнавшийся каток — хрен остановишь.
Вспомнить, хотя бы, чем кончились некровойны за тела павших советских воинов. Это только поначалу, да с перепугу иерейская братия входила в похоронные команды с пульверизаторами за плечами, окропляя все святой водой. Затем опомнилась, и начала все делать по уставу.
Во всех частях имелись списки павших бойцов, и данные о них тут же передавались ближайшему иерею для отправления заупокойной службы. Не важно, была ли это местная, уцелевшая в лихолетье войны захудалая церквушка, или же войсковой иерей (словечко капелланы так и не прижилось), но результат был явным и стойким.