— Что нужно сделать, Повелитель? — глухо спросил он.
Люцифер разжал ладонь. Кристалл теперь светился слабым, но неумолимым сиянием.
— Найди её! До того, как Раав разорвёт последнюю преграду.
— А если уже поздно, Господин? — внезапно бухнул Бафомет, подпирающий спиной врата, и его тёмные глаза сузились.
— Тогда… — Люцифер посмотрел вглубь кристалла, туда, где горел его собственный Божественный Свет. — Тогда я не позавидую никому из нас! Хаос — он не знает жалости! Впрочем, как и ненависти тоже…
Бафомет скривился, его копыта дробно стукнули о каменный пол:
— А если разорвём её душу сейчас? Уничтожим якорь?
— Это — крайняя мера, — Люцифер произнёс это спокойно, будто обсуждал прогноз погоды. Но я чувствовал — ему тяжело. Ведь этот мир, этот «порядок» — тоже в какой-то мере его творение, его наследие, в создание которого он когда-то «вложил свою душу». — Это сожжёт часть Упорядоченного… но не даст Хаосу поглотить всё! — Он поднял голову, и адский огонь запылал в его глазах. — И да — мы сделаем это, если иного выхода не останется!
Тишина сгустилась, словно предгрозовая туча. Решение было принято. Оставалось только претворить его в жизнь, пока не стало слишком поздно.
— Мы тоже в деле, Денница! — произнёс Каин, сделав шаг к трону. — Да и вся наша команда…
Люцифер неожиданно ощетинился:
— Ты и твоя «команда» — последние, кому я доверил бы спасение миров… Особенно тебе, Каин… Остальных я вообще не узнаю… Вернее, не знаю…
Из-за трона короля Ада неожиданно появился еще один демон, и принялся что-то нашептывать на ухо Люциферу. Его появление было бесшумным, но оно немедленно наполнило воздух сладковато-гнилостным запахом разложения.
Появившийся демон выглядел искажённым подобием ангельского облика: некогда благородные черты теперь искривлены уродством, словно сама тленность бытия оставила на них свои следы. Когда-то белоснежные крылья, разъеденные столетиями греха, теперь были покрыты струпьями и кровавыми проплешинами.
Кожа, бледная, как трупный воск, плотно обтягивала угловатые кости, местами сползала кусками, обнажая пульсирующую мышечную ткань, переплетённую черными жилами.
Его лицо… Если это можно было назвать лицом. То, что осталось от ангельских черт, смешалось с чем-то отвратительным: рот растягивался слишком широко, обнажая несколько рядов крошечных, острых зубов, глаза — мутно-жёлтые, с вертикальными зрачками, были будто вдавлены в череп. Но при этом они могли вращаться в разные стороны, как у хамелеона и следить за всеми одновременно.
В правой руке он сжимал толстую гадюку, её чешуя сливалась с его собственной кожей в местах соприкосновения, как будто змея была его частью. Она шипела, но звук был слишком человеческим — то ли стон, то ли сдавленный смех. Каждый её изгиб вызывал противный хруст, от которого бежали мурашки по коже.