— И не подведёшь. Но и взваливать всё на себя не нужно.
— Кто бы говорил, — услышал я голос Дурка, тот стоял в проёме.
— Ты что-то сказал? — спросил я.
— Нет, — чётко, уверенно, будто действительно ничего не говорил, ответил орк.
— Ладно, ты чего-то хотел?
— Да. Всё собрал. Сумки в комнате. Припасы на складе. Только мясо осталось снять, — пробасил он.
Эти слова означали одно — скоро в путь. Последние три дня мы максимально подготавливались. Ну как — мы. В основном Дурк. Я был с девчонками на кухне, обсуждал с Келдаром ремонтные работы, наставлял Селену и Эриона основам цивилизованного сервиса, ходил с Фунтиком в лес. Занимался тем, чем должен заниматься шеф. На самом деле, эти три дня были самыми спокойными за всё время пребывания в этом мире. Даже как-то странно, словно затишье перед бурей.
«Значит, завтра пора в путь…» — старался осознать я. Мне чертовски не хотелось оставлять их, бросать таверну, — «Но я должен.»
— Спасибо тебе, ты действительно очень помог, — поблагодарил я.
Орк только кивнул и скрылся. Он наверное и не представлял, как много сделал. За три дня заготовил сухари, вяленое мясо и сушёную рыбу, сушки; собрал всё необходимое в походе: от верёвки до всех маршрутов и расписаний. И всё же, кто он такой?
А на кухне с приходом Дурка настроение изменилось, казалось, всё притихло. И мне выпала участь нарушить эту тишину:
— Для начала хорошенько промой тушки и просуши. Влага — враг хрустящей корочки, а она в этом блюде обязательна, — говорил я и видел, как на глазах Мики наворачиваются слёзы.
— Маркус… — прошептала она.
— Мика, сейчас мы готовим. Кулинария не любит печаль. Поплакать успеем, хорошо? — спросил я.
Возможно, для большинства это прозвучало бы эгоистично и высокомерно, даже бесчувственно. Но кухня была способна отринуть всё, растворить печаль в работе. И я не раз спасался этим. И знал, сейчас не следует поддаваться эмоциям.
Мика вытерла слёзы, на несколько секунд опустила глаза, а затем посмотрела на меня с решимостью.
— Поняла, — сказала она, сложила тушки в большую миску и отправилась к раковине.
А теперь меня беспокоила Лариэль. Я даже не поворачиваясь чётко ощущал её взгляд на себе, казалось, он может прожечь. Но вместо взрыва она неожиданно сказала:
— Ты обещал вернуться. И я тебе верю, — голос полнился невероятной нежностью и верой.
— Как там жабы?
— Уже не квакают, — усмехнулась она.
— Ха-ха! — посмеялся я, и на душе сразу как-то полегчало.
Никогда не замечал за собой склонности к сентиментам в прошлой жизни, но эти девушки стали действительно дороги мне. И как бы я ни мужался, сердце щемило накатывающей тоской. Такой тупой, пульсирующей болью, растекающейся по телу.