Кто масло помянет…
Почему я всегда полон оптимизма? Потому что, как бы хреново ни шли мои дела, я всегда знаю — может быть хуже. И, скорее всего, будет.
Вот, например: пройдя все стадии от гнева до принятия, впав в отчаяние и смирившись, лечь спать. А потом проснуться от того, что на горле ботинок, а в нос направлен ствол.
Ботинок неплох — клёпаный, высокий, на толстой рифлёной подошве. Раздавить таким кадык — милое дело. Нога над ботинком тоже ничего. Пистолет в этом ракурсе не узнаю, не знаток я пистолетов, но калибр приличный. Ствол и прочие части заслоняют лицо, видны только тёмные очки и длинные чёрные волосы, пребывающие в некотором беспорядке.
— Лежать-бояться, — произнёс усталый женский голос.
Я попытался ответить, но ботинок на горле не способствует свободному вокалу. Аккуратно постучал пальцем по берцу и изобразил жестом что-то типа извинения. Очень осторожного, потому что у некоторых пистолетов, я слышал, весьма чувствительный спуск.
— Дёргаться не будешь? — спросила сердитая дама. — Хватать за всякие места? Я пистолет, в основном, имею в виду. Лучше не пробуй, пристрелю как здрасьте. Девушкам в наше сложное время надо себя блюсти.
Я, как сумел, изобразил руками полную собственную безобидность.
— Ладно, но учти, патрона не пожалею. У меня их целая коробка, если что.
Ботинок с моего горла убрался, заняв позицию в некотором отдалении, где принялся нетерпеливо притопывать по пыльному полу. Я с некоторым трудом сел — импровизированное лежбище было не слишком мягким, и спина протестующе хрустнула. Теперь смотрю на внезапную собеседницу хотя и снизу, но в более выгодном ракурсе. Кроме высоких, под самое колено, не то ботинок, не то сапог, на ней кожаные штаны, кожаная куртка и не очень чистая майка. Про волосы и очки я уже говорил, но теперь видна остальная часть лица, и она мне нравится. Это приятно — лучше быть застреленным красивой девушкой. Чем лучше? Чем некрасивой, разумеется.
— Итак, — напомнила о себе дама, — кто ты, нахрен, такой? И кончай уже пялиться, не про тебя моя красота цвела.
— Кхм-кхм, — сказал я, растирая горло, — Тебе в двух словах или развёрнуто?
— Можно в одном. Имя у тебя есть, придурок?
— Лёха, — сказал я честно.
— Лёха… Лёха… Какой ещё, к чёрту, «Лёха»? — непонятно чему удивилась она.
— Ну… Зовут меня так, — встречно удивился я. — Обычное имя.
Она сунула пистолет за пояс, полезла во внутренний карман куртки, вытащила оттуда мятую бумажку, развернула, прочитала, свернула и убрала обратно. Бумажку, значит, убрала, а пистолет, значит, снова достала. Большой, автоматический, выглядит достаточно смертоносно.