— Занимайтесь, — холодно бросил я.
Нечего здесь больше делать. Надо быстро что-нибудь съесть, чтобы не упасть в обморок от низкого уровня глюкозы, и идти оперировать того солдата, который нас и спас, приняв удар на себя.
Ранение оказалось сложным. Два часа мы провозились с раненым — и неудача. Он умер прямо на столе. Переливание не помогло, давление упало ниже критического, и сердце тихо остановилось. Вот так бывает. Делал всё правильно, а всё равно — не получилось. Значит, судьба такая. Или лимит везения на сегодня исчерпан.
Я молча вымыл руки и, не вытираясь, вышел наружу. Операционная за спиной пахла кровью и эфиром. Побрёл искать Горбунова.
Он стоял у своей палатки, рядом с ней соорудили небольшой навес. Там поставили импровизированный стол, на котором кипел самовар. Слышал, как кто-то жалуется на нехватку бинтов.
— Агнесс уехала? — спросил я, подходя.
— Да, — кивнул он. — Вместе с этим молодым доктором, Бурденко. Драгуны взялись их сопроводить, обещали довести до самых ворот штаба. Безопасность полная.
Я вздохнул с облегчением. Ошибкой было соглашаться на ее поездку сюда. Но теперь ничего страшного. С каждой минутой они удаляются от переднего края. И душа моя спокойна.
— В штаб дивизии сообщили? Если не выделят транспорт для эвакуации, утром поеду сам. И меньше шести километров от передовой не соглашайтесь ни за что. Лучше — больше. Вам надо заниматься своей работой, а не гонять солдат неприятеля по окрестностям.
— Сообщили, жду ответа. Кстати, обед уже почти готов. Прикажу принести?
— С этого начинать надо было, — проворчал я. — Известно ведь: коли доктор сыт, и больному легче.
— И то правда, — улыбнулся Горбунов.
Будто я перед операцией и не перекусил плотно. Такое чувство, что не ел неделю как минимум. Старею, наверное. На экстремальные развлечения всё больше энергии уходит.
Сидели с ним под навесом, пили чай, жевали хлеб с тушёнкой. Сортировка продолжала работу, где-то сзади кто-то кричал: «Черный! Относите!» — но мы не двигались. Горячий чай, хлеб и тишина — такому лучше не мешать. Потом я посмотрел на часы.
— Ну что, Михаил Александрович, пойдем, поработаем. Раненые сами себя не прооперируют.
— Ну вы же смогли.
— Не смешно. Я после войны, наверное, наберу каких-нибудь психологов, чтобы они научились бороться с выгоранием.
— В смысле? — удивился Горбунов.
— В прямом. Мы знаем, что там, на сортировке, полно «красных». Что они ждут. Что помощь им нужна. Но сидим, пьём чай, разговариваем. Не потому что бездушные. А потому что чувства — истёрлись. Износились. Чужое несчастье стало фоном. Мы к нему приспособились. Это и есть выгорание.