И еще я бросила университет. Марек только обрадовался, папа отговаривал. А еще – неожиданно вспомнилось – отговаривал Томаш Вежецкий. Говорил что-то о призвании и моем таланте… Старший брат только кривился и просил его не лезть не в свое дело.
Поженились мы тоже как-то очень быстро – почти до неприличия. Мне не хотелось пышных празднеств. Я… замкнулась в себе, не хотела выходить из дома. Отказывалась ходить в гости, в театр, куда угодно, и постепенно Марек перестал меня звать куда-то с собой. Кажется, его все устраивало. Тогда мне казалось, что это тоже потому что он любит меня и готов принимать любой. Но не отказываться же ему самому от нормальной жизни!
Перед глазами отчетливо всплыла картинка: я подхожу к входной двери нашего дома, кладу пальцы на ручку, пытаюсь нажать…
Кажется, мне взбрело в голову прогуляться по городу. Я так давно этого не делала. Захотелось просто подышать свежим воздухом.
Ручка не поворачивается. Я нажимаю еще и еще. На плечо ложится чья-то ладонь. Кто-то из прислуги. Прислуги так много, и они так часто меняются, что я не запоминаю их лиц и имен. “Кэри Петра, вам не следует утомляться… приготовить вам чай?”
Что-то хрустнуло, и я, вздрогнув, опустила глаза. Карандаш сломался.
Пожалуй, эту сцену я записывать не буду.
Я ведь сама тогда решила, что не хочу никого видеть и никуда ходить. Сама оградила себя от всего мира. Сама практически похоронила себя заживо без малого на двадцать лет.
Сама же?
Прошлая жизнь восстанавливалась в памяти неохотно – будто все это было не со мной. Забавно… первую жизнь я сейчас помню куда отчетливее, чем вторую. Именно ее события воспринимаю как недавние. А вот вторая – будто подернута туманом. Может быть, потому что дни и годы в ней были неотличимы друг от друга.
По сути – я просидела почти двадцать лет, запершись в доме и почти ни с кем не общаясь. Эта жизнь не дала мне ни опыта, ни новых знаний. Только опыт боли и бесконечного чувства вины, в котором я захлебывалась. Умерев снова, я будто… очнулась. Снова самой собой.
Нужно отстраниться от эмоций. Структурировать события второй жизни – так, будто все это было с кем-то другим. Просто промотать, как кадры в синематографе. В каком-то удивительно беспросветном и бесконечном фильме. Его героиня… пожалуй, даже раздражает своей беспомощностью и никчемностью. Ну сколько можно себя изводить и жалеть?
Да, пусть это будет… какая-то героиня. Не я.
Она никого не хотела видеть. Или…
“Любовь моя, эти встречи тебя расстраивают. Может, не стоит? Поверь, никто не станет тебя винить, если ты откажешься”.