Псков.
17 декабря 1684 года.
Генерал-губернатор Ливонии, фельдмаршал Бенгт Горн, был исполнен невероятной, почти осязаемой спеси. И, надо признать, в этот серый зимний день он был поистине счастлив.
Сложно было сыскать во всей шведской армии офицера, который столь люто, до скрежета зубовного, ненавидел бы московитов. Сам фельдмаршал не смог бы разумно ответить, откуда в нем укоренилась эта слепая, испепеляющая ярость ко всему русскому. Возможно, именно таким и должен был быть идеальный шведский наместник землями, находящимися в непосредственной близости от дикого восточного соседа.
Но была и еще одна причина, разъедавшая душу Горна. Ему откровенно осточертело наблюдать, как через его земли, через балтийские порты, в дикую Московию сплошным потоком текут лучшие умы Европы. Ну пусть и не лучшие, но много людей. Прям паломничество какое-то. Вот, и по осень сразу три корабля прибыли. И люди там и инструменты, товары разные.
Он тогда пропустил в Россию все, что пришло. Не хотел привлекать внимания, показывать хоть намеком, что готовится военная операция, как хотел бы Горн. Смотрел с крепостной стены Риги, как идут нескончаемой вереницей обозы с людьми, явно же усиливающими Москву.
Инженеры, пушкари, корабелы, архитекторы — все они стремились к русскому царю. Горн не раз пытался перекупать их, оставлять у себя на службе в Риге или Ревеле. Он сулил им чины и уважение, но хитроумные голландцы и немцы лишь вежливо кланялись и ехали дальше. Они прекрасно понимали: в нищей, зажатой в имперские тиски Ливонии никогда не заплатят столько полновесного серебра, сколько щедро отсыпали в дикой Москве за их знания. Это унижало Горна. Унижало его королевство. И Псков стал его личной, кровавой местью.
Сейчас Горн по-хозяйски восседал на массивном, крытом потертым бархатом стуле в разоренном доме псковского воеводы. Фельдмаршал, после зачистки Пскова, отказывался что-либо делать, картинно вздыхая и ссылаясь на то, что невероятно устал от трудов праведных. Да и откровенно же обиделся, что не ему доверили брать Новгород.
Но было то единственное, от чего он не уставал никогда, и чем никогда не пренебрегал — упиваться собственной властью. Судить, решать судьбы людей.
Генерал-губернатор Ливонии был человеком искренне верующим. И речь здесь шла вовсе не о религии. Он свято верил в то, что отныне находится на своей, по праву сильного взятой территории. В своих мыслях он уже окрестил эти земли «Восточной Ливонией». Горн морщился, пробуя на вкус варварское слово «Псков», и всерьез подумывал о том, что название города совершенно не соответствует тем новым европейским реалиям, которые он сюда принес. Какое-нибудь «Плескау» или «Ост-Ливландия» звучало бы куда благозвучнее для шведского уха.