Про то, как топить баню по-чёрному, я где-то читал и видел в кино. Для того, чтобы не напортачить, как папа говорил, пересмотрел за обедом пару роликов в сети. И в принципе справился. После того, как проветрил и смахнул сажу новым веником, одним из трёх, заботливо купленным Тюрей, можно было вполне и попариться и помыться. А потом и побриться даже. У нас, у тверских, видимо, генетика такая: три дня не побрился — и курточка уже сидит, как ворованная. Да и любая одежда с обувью. Не знаю, местом рождения это вызвано или менталитетом, или ещё чем-то? Но вот греки или, к примеру, итальянцы небритые выглядят как миллионеры на отдыхе. Наши же чаще всего как с кичи выпущенные.
На ужин сегодня была картошка. И тревожные ожидания. Картошки было меньше.
План на день я выполнил вполне успешно. Оставалось теперь не промахнуться мимо прошлого и надеяться на то, что там будет что-то кроме детского садика, спавшей воспиталки и оравшей заведующей. И что трёхлетний Мишутка сможет найти и подобрать слова для того, чтобы уговорить огромного, сильного и умного папку отказаться от табака. Гарантий, конечно, не было. Ни в чём, что характерно. Ни во времени возможного попадания, ни в самом его факте, ни в том, что бросивший курить отец проживёт дольше. Но попробовать определённо стоило. А вот насчёт Светы я решил некоторое время не думать. Ну а что бы я сделал? Написал письмо? Нет, адрес я помнил, но смысл? «Здравствуйте, тётя Маша, пишет вам незнакомый мальчик Миша, у вас скоро родится девочка, назовите её Светой»?
Говорят, некоторые маленькие дети боятся темноты. Брехня, оказывается. Дети боятся страхов, которые им навязывают взрослые. Старшим удобно, чтобы малыш был перед глазами и на виду. Поэтому «не ходи туда, там темно, страшно, Бабайка, чужой дядя заберёт!». Я не боялся ни темноты, ни Бабайки, даже Сархана. Но чувствовал, что очень и очень расстроюсь, если механический повтор действий из правого столбика ни к чему не приведёт. Потому что с левой колонкой сам я точно ничего не мог поделать.
Солнце. Яркое высокое Солнце светило прямо в лицо, и от этого под веками всё было ярко-красным, огненно-оранжевым. Открывать глаза не хотелось совсем. Откуда за печкой взялось столько света?
— Вставайте, граф! Вас ждут великие дела! — прогремел в коридоре голос папы.
И меня выкинуло из кровати, как пинком.
Стол, стул с зелёными тряпочными спинкой и сиденьем, книжный шкаф и кровать. Кто скажет, что этого для счастья мало, тот ничего в счастье не понимает. А за дверью, неровно покрашенной белой масляной краской, коридор. Справа комната родителей, слева ванная, туалет и кухня. На которой, судя по запаху, мама жарит гренки. И они о чём-то переговариваются с отцом, который, судя по звуку воды, бреется. Они живые. Я не в садике. У меня получилось!