— Виноват, точно. Мы вот как поступим, Алин, — я поднялся, прошёл через кухню и наклонился к дальнему нижнему шкафчику. Не обращая внимания на то, как дёрнулась и испуганно отшагнула в сторону жена. Хотя до неё было шага три.
Открыл дверцу, сдвинул в сторону стопки из пачек макарон и крупы, за которые она всегда меня стебала, дескать, что это за пережитки девяностых, эхо блокадного Ленинграда, к чему эти неприкосновенные запасы в наше время. По самое плечо просунул руку внутрь и вытащил коробку из-под какого-то импортного печенья, синюю, красивую, яркую. И достал из неё пистолет ТТ.
— Миша, не надо! Миша! — она прижала ладони к щекам. И теперь плакала не как клоун.
— Я не вижу третьего варианта, Алин. Терраса или шкаф. Но возле шкафа почти подсохла лужица воды, а перед выходом на террасу сухо. Поэтому если ты не признаешься сама, я прострелю шкаф. Трижды. Вдруг он там у тебя маленький.
Она что-то невнятно выла, сама себе зажимая рот, сидя бесформенной кучей в углу кухни. Длинные и не по возрасту стройные ноги, ухоженные, как и вся она целиком, смотрелись почему-то сломанными и потерянными швейными ножницами. Теми, что перерезали ту самую нить Судьбы. И сломались. Халат сбился набок, полотенце слетело с сухих волос. На которых были какие-то заколки. Я купил их ей в Сиенне, когда мы путешествовали по Италии лет пять назад. Муранское стекло, четыреста евро за комплект. Я наклонил голову поочерёдно к левому и правому плечу. Чтобы хруст в шее прогнал, прекратил этот скучный отчёт памяти: заколки — столько-то, машина — столько-то, абонемент в лучший фитнес города — столько-то.
Из жестяной нарядной коробочки появился магазин. И встал со знакомым, сдвоенным будто, щелчком на место в рукояти пистолета. Я повернулся к шкафу, он был между мной и дрожавшей в углу Алиной. Резким движением, как учили, отвёл до упора затвор и отпустил его. Он щёлкнул громче, чем магазин. Наверное, каждый мой ровесник слышал и знал эти звуки. На каком-то подсознательном, инстинктивном или рефлекторном уровне. Это как гул шершня или волчий вой в ночном лесу. Ожидать чего-то милого и доброго вслед за ними слишком легкомысленно. После щелчка затвора «Тульского Токарева» обязательно должен прозвучать выстрел. Или гундосое: «извини, очень быстро разбирают».
Алина завизжала, поднимая тональность вслед за движением ствола в сторону шкафа. Больше ни она, ни я сказать ничего не успели. Одна из створок медленно приоткрылась. Оттуда, пригибаясь и пыхтя, вылез Славка Катков. В одних трусах. Трясущийся, бледный, с каплями воды и пота на лице, не отличимыми друг от друга. Хотя нет, отличимыми. Те, что падали с плохо вытертых волос, были длинными, вытянутыми. Те, что просачивались из-под кожи, из пор, были почти правильной круглой формы. Будто пот его стал внезапно густым, вязким, как время вокруг нас.