Разбудил его Ковальски, толкнув в плечо.
— Шрам. Оружие.
Дюбуа открыл глаза. В палатке было душно, пахло потом, грязной тканью и маслом. Он сел, взял FAMAS, начал разбирать. Автоматически, не думая. Руки делали всё сами. Извлёк магазин, дослал патрон в патронник, спустил курок, отстегнул цевьё, вытащил затворную раму, проверил ствол. Чисто. Протёр ветошью, смазал. Собрал обратно. Проверил прицел, спусковой механизм, предохранитель. Всё работало.
— Нормально, — сказал Ковальски, сидя напротив со своим оружием.
Дюбуа кивнул.
— Лебланк?
— В лазарете. Капельница. Жить будет.
— Дурак.
— Да.
Они допили воду из канистры, стоявшей у входа. Холодной не было, была тёплая и затхлая, но лучше, чем ничего. Ужин был в столовой-палатке: рис, консервы, хлеб чёрный, как подошва, кофе. Дюбуа ел медленно, пережёвывая каждый кусок. Тело требовало соль и калории, он давал ему то, что могло. Вокруг сидели остальные: Малик, Сантос, Дюмон, немцы, испанцы, поляки, румыны, африканцы. Лица уставшие, обгоревшие, небритые. Шрамы, татуировки, короткие стрижки. Легионеры. Отовсюду и ниоткуда. Люди, у которых не было прошлого или которые не хотели его помнить. Армия последнего шанса. Клоака и братство одновременно.
— Завтра патруль, — сказал Дюмон, проходя мимо их стола. — Вторая секция. Проверка деревень на северо-востоке. Выход в пять утра.
— Так точно, — откликнулся Малик.
Дюбуа ничего не сказал. Просто кивнул. Патруль значит патруль. Деревни значит деревни. Может, будет контакт, может, нет. Неважно. Он доел, вышел из палатки, закурил. Сигарета была крепкой, дешёвой, французской. Дым обжигал горло. Солнце садилось, небо краснело, пустыня темнела. Где-то вдали выли шакалы. Ветер стих. Становилось прохладнее.
Пьер Дюбуа, он же Шрам, стоял и курил, глядя на горизонт. Думал ли он о завтрашнем патруле? О возможной засаде? О том, что пуля не выбирает? Нет. Он вообще ни о чём не думал. Просто стоял, курил и ждал, когда солнце окончательно уйдёт за край земли.
Так проходили дни в Легионе. Один за другим. Жаркие, пыльные, бесконечные. И где-то среди этих дней, среди песка и крови, русский парень по имени Пьер забывал, кем он был раньше, и становился тем, кем должен был стать.
Выжившим.
Три дня спустя их погрузили в грузовики. Четыре ГАЗа, старые, ещё советские, купленные у какой-то африканской армии за бесценок. Кузова открытые, металл раскалённый, скамейки жёсткие. Двенадцать человек в каждый грузовик, рюкзаки между ног, оружие стволами вверх. Вторая секция, третья, плюс взвод поддержки с миномётами и пулемётами. Командир — капитан Леруа, жилистый корсиканец с лицом, похожим на топор. Брифинг был короткий: передовой пост Тин-Заутин, триста километров на север, где кончалась карта и начиналась настоящая пустыня. Задача — прочёсывать окрестности, давить на местных, ловить бедуинов с оружием, резать каналы контрабанды. Срок — две недели, может, три. Снабжение на месте, связь через спутник. Вопросы? Вопросов не было.