Демьян правил молча, не погоняя лошадей.
Белозёров знал эти улицы наизусть. Много лет он ездил по ним в дорогой карете, а сейчас он трясся в крестьянской телеге, в мятом плаще, с кинжалом под полой и сундуком ворованного золота под задницей.
Как же всё перевернулось.
Телега свернула на Кузнечную. Белозёров узнал угловой дом — здесь жил Прохор Игнатьич, трактирщик, который раньше платил Гильдии за право торговать, а теперь, говорят, бегает к Веверину на какие-то уроки. Предатель. Впрочем, какая теперь разница.
Дальше — Рыбный переулок. Харчевня Савелия, где подавали кислые щи за медяк. Белозёров её помнил, потому что именно через Савелия он когда-то прокручивал левые поставки рыбы — мимо гильдейских сборов, прямо в свой карман. Мелочь, но из мелочи складывалось серебро, а из серебра — те самые слитки, которые сейчас тихо позвякивали за его спиной.
Телега выехала на широкую Торговую улицу, и Белозёров невольно подался к щели.
Вот оно. То, из-за чего всё рухнуло.
— Сколько до ворот? — спросил он тихо.
— Три квартала, — отозвался Демьян с козел. — Минут десять.
Белозёров нащупал под плащом рукоять кинжала. Стража на Северных воротах была его — он купил десятника ещё месяц назад, на всякий случай. Ворота будут приоткрыты, как договаривались. Проскочат тихо, свернут на тракт, и к рассвету будут уже далеко.
Он прикрыл глаза и попытался успокоить сердце, которое колотилось так, будто хотело выломать рёбра.
Три квартала. Десять минут. А потом — свобода.
Телега свернула в узкий проулок, срезая путь к воротам. Здесь было совсем темно — ни одного фонаря, только далёкий отблеск огня на сторожевой башне. Колёса загрохотали по булыжнику, и Белозёров поморщился от шума.
— Тише, — шикнул он.
— Мостовая кривая, — буркнул Демьян. — Ничего не поделаешь.
Проулок вывел на последнюю улицу перед воротами. Белозёров снова прильнул к щели и увидел впереди тёмную громаду надвратной башни. Ворота были приоткрыты. Десятник сдержал слово.
Свобода. Вот она, в ста шагах.
— Давай, — выдохнул Белозёров. — Давай, Демьян.
Телега прошла в щель между створками, колёса загремели по деревянному настилу подворотни, и вот — тракт. Мокрая, раскисшая дорога, уходящая в темноту. Ни огня, ни души. Только дождь и ветер.
Белозёров выдохнул так, что в груди заболело. Получилось. Он выбрался.
— Гони, — сказал он, и голос его дрогнул от облегчения. — Гони, Демьян, не останавливайся до рассвета.
Демьян хлестнул лошадей. Телега рванулась вперёд, колёса зачавкали по весенней грязи.
Белозёров откинулся на сундук и закрыл глаза. Сердце постепенно успокаивалось. Он уезжал. Оставлял позади город, жену, сыновей, кресло посадника. Оставлял Веверина с его драконом, Совет с его интригами, Князя с его жадностью. Пусть грызутся и делят руины. А он…