Дауман, нашедший в себе силы спуститься к обеду, по обыкновению устроился напротив меня. Он сидел непривычно прямой, бледный до синевы, и за весь час едва прикоснулся к запеченной оленине. Слухи о его ночном «бесчувственном пьянстве» благодаря прислуге уже разошлись по Холтон-парку, поэтому соседи по столу его не донимали, изредка бросая сочувственные взгляды на человека, так жестоко пострадавшего от избытка портвейна.
Обед тянулся невыносимо долго. Когда лакеи, наконец, принялись разносить следующую перемену блюд, я потянулась к своему бокалу с водой. Перстень графа, сидевший на моем пальце слишком свободно, слегка скользнул и отчетливо ударился золотым боком о хрусталь.
Тонкий звук в вымученной тишине столовой прозвучал пугающе громко. Леди Мортон, сидевшая справа от меня, машинально опустила глаза на мою руку. Затем взгляд перевела ее соседка, за ней следующая, и едва начатые разговоры оборвались окончательно, а в комнате вновь повисла звенящая тишина.
Массивная золотая печатка с потемневшим гербом и глубокой гравировкой была видна слишком хорошо. В Норфолке этот перстень знали многие. Столичные гости могли не понять, что это за вещь, но здесь, за этим столом, достаточно было взгляда лорда Хэмфриза, чтобы остальные всё сообразили по его окаменевшему лицу.
Графиня Уэстморленд знала этот перстень прекрасно. Она смотрела на мою руку долгую секунду, затем ее взгляд медленно перетек на Хавершема, а после снова вернулся ко мне. Негласный вопрос, который никто не решался облечь в слова, буквально физически давил на присутствующих.
Нарушить это молчание никто не посмел бы, и тогда Хавершем неторопливо поставив свой бокал на скатерть, слегка подался вперед, забирая себе всё внимание стола.
— Кольцо сидит неудобно, Катрин? — с небрежной уверенностью, с какой произносят самые беспощадные вещи, осведомился Хавершем. — Что ж, боюсь, нам придется отдать его ювелиру, чтобы уменьшить ободок. Мои первые две супруги были куда дороднее и не отличались подобным изяществом, и прежде менять размер не требовалось. Но для вашей тонкой руки фамильное золото старых графов слишком велико.
Бомба взорвалась без единого звука. Именно так рушатся империи в приличном обществе — без криков и пальбы, просто через внезапную, оголенную паузу, после которой воздух в помещении становится густым и осязаемым.
Полковник Черч открыл было рот и тут же захлопнул его, точно выкинутая на берег рыба. Мистер Элсворт стремительно побагровел, а затем стал бледнее полотна. Маленькая, трогательная мисс Прескотт вдруг просияла такой искренней, незамутненной радостью, что тетушка наверняка с силой наступила ей на ногу под столом, заставив пискнуть.