— Беги за Леркой, дурья твоя башка, — повторил Андрюшков. — Может, не поздно еще. Ну, или уже… с квартирой все равно ничего не сделать, так хоть деньги со счетов наликом сними.
— Это еще зачем?
— Как давно она ушла, месяц назад? Да, знаешь… Пожалуй, уже и незачем.
Лера не могла отделаться от ощущения, будто целуется с пластиковым Кеном. Нет, паренек был вполне себе живой, симпотный даже — ей всегда нравились такие глазастенькие, с длинными, как у пианистов, пальцами. Его губы и язык старательно отвечали на поцелуй, хотя руки касались Лериной талии почти целомудренно, как в социальном танце — но если сейчас податься вперед и прижаться к нему бедрами, он же считает сигнал…
Ну давай, не будь овцой, велела себе Лера. Докажи себе, что ты еще ничего, что тебя может кто-нибудь если не любить, то хотя бы хотеть…
Но все это не работало. При соприкосновении своей слизистой оболочки с чужой Лера не чувствовала ничего — даже брезгливости. Если бы она жевала диетический хлебец, это вызвало бы у нее больше эмоций.
Она отстранилась от мальчика, отвела глаза и пробормотала:
— Извини, что-то нет настроения…
Мальчик был из нынешних, проникнутый культурой согласия. Он мгновенно убрал руки с Лериной талии и энергично закивал:
— Конечно, конечно, никаких обид.
Лере показалось, что в его тоне мелькнуло некоторое облегчение. Вздохнув, она принялась застегивать верхние пуговицы. Мимо прошла преподавательница, заметила несостоявшуюся парочку и саркастически приподняла бровь. Лера ее понимала, прежде она и сама снисходительно поглядывала на тех, кто после или даже вместо танцев целовался возле туалетов — это же надо иметь настолько неустроенную личную жизнь…
Зря она приехала на эту вечеринку. Ни танцы ее не порадовали, ни фальшивое сочувствие знакомых, ни это… псевдоэротическое приключение. Лера поплелась в раздевалку и принялась натягивать пальто и сапоги. Всего каких-то два с половиной часа, пересадка в метро и очередь к автобусу — и она дома. До московской квартиры отсюда двадцать минут на трамвае. Но туда Лере больше дороги не было. После отъезда она заходила в старое жилье всего один раз — когда сопровождала оценщика. По счастью, Ромки дома не оказалось. Тогда квартира, которую она обставляла сама и в которой множество раз отдраивала каждый квадратный сантиметр, показалась ей более чужой, чем любая, куда она зашла бы впервые. Показывая свой любовно обустроенный дом постороннему человеку, разрешая фотографировать комнаты прямо с разбросанными Ромкиными личными вещами, Лера ничего не чувствовала. Она устала чувствовать, даже плакала теперь не каждый день.