— Знаешь, — я немного задумался, — наверное, ты права, и нам следуцет перестроить нашу политику в сфере внутренней безопасности в сторону её ужесточения. Но эту мысль мы с вами будем в течение недели думать, потом ещё раз обсудим и обозначим те меры, которые, во-первых, позволят нам быть максимально уверенными в том, что наши интересы не пострадают…
— А во-вторых, — продолжила мою мысль Истер, не дадут никому поводов для обид, так ведь? — и посмотрела на меня.
— Да, дорогая, — согласился я, — именно это я и хотел озвучить.
— Ясно, что ничего не ясно, — пробухтел Семён.
— Ну, а что ты хотел? — ухмыльнулся я, — мы, как всегда, против целого мира, и наш единственный союзник, это наша гвардия.
— Ага, ты намекаешь на то, что озадачишь меня в ближайшем будущем по самое «не балуйся», вдобавок к уже поставленным задачам? — спросил Прокопьич и сконструировал очень подозрительную физиономию.
Мне ничего не оставалось, кроме как задать ему вопрос, ну, почти риторический:
— Семён, старина, разве кто-нибудь обещал тебе, что будет легко?
Пробуждение было ужасным.
Найджел очнулся в зловонной луже собственных испражнений, которые, хоть и большей частью впитались в матрац, при каждом его движении омерзительно хлюпали и распространяли волны невыносимой вони.
Тут же, под его щекой простынь была залита уже подсохшими рвотными массами, которые добавляли в имеющуюся запредельную вонь кисловатые запахи полупереваренной пищи, которую он, пребывая в беспамятстве, щедро извергал на кровать.
Голова болела невыносимо и хотелось умереть прямо сейчас. Но умирать в собственном, как это было ни горько осознавать, дерьме, было настолько противно, что он отказался о мысли о смерти и принял решение бороться за свою никчёмную жизнь до конца.
Когда же он, с натугой разлепив слипшиеся от чего-то ресницы, несмело приоткрыл один глаз, и свет упал на его сетчатку, головная боль усилилась многократно, хотя, казалось бы, куда уж больше. В глаз как будто раскалённый гвоздь всадили с размаху.
Бедняга издал протяжный стон. Теперь он попытался, не поднимая век, сползти с кровати и попытаться добраться до душа, чтобы попробовать смыть с себя вот это вот всё.
Но, стоило ему только приподнять голову, как она закружилась, и его внутренности скрутил жесточайший спазм. Но в животе, как выяснилось, не оставалось совсем ничего. С его перекошенных губ на пол сорвалась только капля едкой желчи.
На самом деле, он даже не помнил, как его зовут. Он не помнил, ни кто он, ни где он, ни зачем он тут и как он тут оказался.
Память отказывалась давать ему хоть какие-то зацепки для самоидентификации. Зато хотелось пить.