Глеб слабо улыбнулся: — Знаю.
Глеб почти всю ночь не спал и ворочался в постели, пытаясь подавить тяжёлые воспоминания пятилетней давности: боль от измены, слёзы Лизы, уговоры мамы, пьяные дни и тусклые недели. Всё это новой волной захлестывало, било по спине, ударяло в голову, мучило и выворачивало душу наизнанку.
Он закрывал глаза — и тут же видел её лицо: как тогда, в тот последний вечер, когда Лиза стояла держась за перила его родительского дома, а по щекам без остановки катились слёзы. Он помнил каждое свое слово — резкие, беспощадные фразы, которые, казалось, повисли в воздухе, как ядовитый туман. Помнил, как она прошептала в ответ: «Прощай» — и ушла, не оглянувшись.
На протяжении пяти лет мужчина мечтал забыть и больше никогда не вспоминать. Он вычёркивал её из мыслей, заполнял дни работой до изнеможения, соглашался на любые встречи, лишь бы не оставаться наедине с собой. Последние два года он находился в полной уверенности, что излечился, что страдания уже не будут его верными спутниками. Он даже начал думать, что готов к чему‑то новому — может, к отношениям, может, просто к спокойствию.
Но неожиданная встреча в торговом центре показала ему, как он на самом деле ошибался. Ничто не забыто. Старая рана снова закровоточила, едва только Лиза взглянула на него — холодно, отстранённо, будто перед ней стоял не человек, который когда‑то был ей близок, а случайный прохожий.
Глеб перевернулся на бок, сжал пальцами край одеяла. В груди жгло, как будто кто‑то всадил туда раскалённый нож и медленно проворачивал его. Он пытался дышать ровнее, считать про себя, отвлекаться на посторонние мысли — но всё равно возвращался к одному и тому же: к её голосу, к тому, как Лиза отстранилась, когда он хотел коснуться её.
За окном постепенно светлело. Первые лучи рассвета пробивались сквозь шторы, окрашивая комнату в бледно‑розовые тона. Глеб сел на кровати, провёл руками по лицу. Он чувствовал себя опустошённым, выжатым, но в то же время внутри него что‑то сдвинулось — какая‑то твёрдая решимость, рождённая из боли и отчаяния.
«Я должен с ней поговорить, — подумал он. — Не ради прошлого. Ради того, чтобы наконец закрыть эту дверь. Чтобы понять, простить… или хотя бы отпустить по‑настоящему».
Он поднялся, подошёл к окну и распахнул шторы. Город просыпался: где‑то внизу заурчал двигатель машины, проехала первая маршрутка, зазвенел трамвай. Глеб глубоко вдохнул утренний воздух и принял решение: сегодня он позвонит Наташе. Сегодня он сделает первый шаг.
Лиза
Лиза сидела молча, поглаживая кудрявую голову дочери, покоившуюся у неё на коленях. Девочка мирно спала, слегка посапывая, её пухлые губки были чуть приоткрыты, а рука непроизвольно сжимала край Лизиного свитера — будто даже во сне боялась потерять маму из виду.