— Хватит! Хватит! Все! Все! — донеслось откуда-то из-за спины.
Босой подумал, что очнулся кто-то из его друзей, обернулся, но все лежали в прежних положениях.
— Мы не враги! Прекрати! Хватит!
Пришлось изогнуть шею, чтобы понять, откуда идет голос. Нечто умудрилось развернуться внутри кокона и частично выползти из-под полов одежды позади ловчего, между его ног. Голова существа при этом торчала внизу прямо под спиной Босого, словно выросла из его ягодиц.
— Мы не враги! Я сдаюсь! Хватит! Давай поговорим!
Станция была большой и светлой, с отделанными прочными пластиковыми плитками стенами и колоннами, с высоким сводчатым полотком и схемами транспортных линий на стендах. Когда-то ее строили для множества людей, которые должны были в разное время прибывать на станцию, проводить здесь часы ожидания и разъезжаться в разных направлениях. Для них оборудовали лавочки, небольшое кафе на пять столиков, и два туалета — мужской и женский.
Теперь на всем этом лежала печать запустенья. Станционный смотритель следил за чистотой пола, протирал прилетающую из тоннелей пыль, заменял сгоревшие лампочки и следил, чтобы в сантехнических накопителях всегда хватало воды, но и за идеальной чистотой чувствовалось, что давно уже по этому полу никто не ходит, что не шаркают по нему грязные подошвы, не берутся за края столов и стульев жирные руки, не проливается под плохо прилегающий плинтус кофе, и пластик на стола не пытаются отодрать скучающие пальцы, пока их хозяин думает о чем-то возвышенном.
Единственный человек, чьи шаги нарушали тишину станции, сейчас сидел перед Босым на стуле, связанный его же собственными веревками.
Он был человеком, с руками, ногами и головой. На руках у него росло по пять пальцев, и лицо, если не придираться, тоже было чисто человеческим, с глазами, скулами, носом, ртом и ушами.
Он был человеком, только очень худым. Ненормально, нереально худым, с небольшой вытянутой головой, узкой гибкой грудной клеткой, гнущимися во все стороны суставами и обтянутыми темно-смуглой кожей костями. Каждая мышца и сухожилие просматривалось под кожей, словно на манекене.
Глаза на его тощем лице казались двумя живыми шариками от настольного тенниса. Они сильно выдавались вперед, и когда он моргал тонкими веками, унизанными синеватыми прожилками сосудов, то становился похож на лягушку.
То ли от смущения, то ли по странной привычке, пальцы смотрителя все время подрагивали, как будто играли на рояле, а голова то горделиво вздергивалась вверх, то смущенно и робко ныряла вниз, и тогда он смотрел на всех исподлобья, словно нехотя.