Он стоит у лифта, ждет, а я не могу пошевелиться, так впечатлил меня рост и фигура незнакомца. И ведь не врали старушки. И правда огромный. Выше меня на голову. Он одет как грешник. Джинсы, в который четко проглядываются формы его ягодичных мышц и черная как смоль рубашка, расстегнутая на груди, на которой просматриваются волосы.
Двери лифта открываются, и он входит туда, мазнув по мне взглядом. Так и стою, как пришибленная, пока из лифта не выглядывает голова, а крупные губы начинают двигаться.
Только через секунду начинаю слышать, о чем речь.
— Ну ты едешь? Или помолиться остановилась?
Мне нельзя в лифт с мужчиной. Ни с кем, кроме жениха или отца. Папа требует, спускаться или подниматься пешком. И я уже качаю головой и поворачиваюсь к лестнице. Как вдруг твердые, сильные руки втягивают меня в лифт.
Я даже закричать не успеваю, насколько шокирована происходящим.
— Расслабься, а то сейчас пуговки на титьках лопнут.
Я тут же опускаю взгляд, потом резко поднимаю. Тут же отворачиваюсь. Боже, что я натворила. Если отец узнает, меня ждет порка.
— Что, с мужчинами не положено разговаривать? Папа не велит? Или религия не позволяет? А как же элементарная вежливость. Слышала?
Он встает сбоку, рассматривая мой профиль. А мне нельзя на него смотреть, я и так переборщила с любопытством.
— Тот, кто называет части женского тела столь оскорбительно не достоит вежливости. Православные люди так не выражаются.
— Ого… Как завернула. Забавно знаешь, что святоша, — ставит он руку перед моим лицом, не давая выйти. — Что если я сейчас тормозну лифт и поимею тебя, то все эти православные люди будут обвинять именно тебя. Называть шлюхой, распутной девкой, развратницей, место которой в аду.
Я сглатываю, представляя картинку того, как стою у костра, а все прихожане нашей церкви кидают в меня камнями. А этот здоровяк стоит рядом и смеется в голос, как сам дьявол.
Он усмехается на мое выражение лица, отталкивается от косяка и уходит, оставляя меня одну.
Я пару мгновений стою, не понимая зачем вообще разговаривала с этим ужасным человеком, натуральным мерзавцем. Больше я не буду даже внимания на него обращать. Как делала это всегда с противоположным полом.
Отец учил меня, что мысли их нечестивы, а поступки грешны.
Один лишь оказался достоин меня. И как только он вернется из армии, мы сразу обвенчаемся. Это меня успокаивает. Дает возможность ощутить свет и спокойствие в душе.
Выкинув мусор, я иду в храм напевая фривольную песенку из тех, что слушают девчонки в местном колледже. Я почти ни с кем не общаюсь, но не слышать их разговоров я не могу. И не понимаю еще, как родители не отправили их в монастырь. Но и отцу не сообщаю, потому что тогда он снова запрет меня дома.