Соболев подождал немного, рассеянно гладя её по спутанным светлым волосам и смотря на горящий огнями ночной город, расстилающийся перед ним.
— Расскажешь может всё-таки?
Люба прижалась к Сергею сильнее и выдохнула ему в плечо.
— Расскажу…
Когда Сергей открыл глаза, щурясь от непривычно яркого для Питера утреннего солнца, Любы рядом уже не было. Только запах её, словно яблоня в цвету, едва уловимый, но такой будоражащий и теплый, ещё чувствовался в воздухе. Соболев нахмурился сначала, потирая ладонями лицо и садясь на кровати. Вот куда ей срываться в субботу? А потом вспомнил, что у неё гость там с сыном, и без завтрака их она умрет, но не оставит.
И смешно, и бесит.
В Любе всё было такое для него. И раздражало, и веселило, и задевало за живое, и хотелось и дальше смотреть и смотреть на эту удивительную, любопытную для него женщину. И чем больше узнавал о ней Соболев, тем более многогранной и интересной она ему представлялась. Вчерашний Любин рассказ до глубины души его поразил. Даже сны снились, которых он уже лет десять как не видел. Тревожные, трогательные и щемящие: про детей, про работу, про жену почему-то и её сына Мишку, по которому он скучал, про роды, про улыбки и слёзы, про ошибки его…
У каждого врача есть свой страшный тайный список, когда что-то пошло не так, когда не смог, не справился, где-то не успел, где-то сдался…И тебе могут тысячу раз потом сказать, что ты не виноват, и ты сам себе ещё тысячу раз повторишь это…Да только толку…У Соболева тоже этот список был. Где-то далеко на задворках сознания. Сергей был профессионалом и умел запихивать его подальше, потому как работать невозможно, если всё время себя грызть. Да и жить тоже…Черствеешь… А Любин тихий грудной голос в ночи, полный нежности и печали, будто оживил каждое мгновение из тех, что он обычно предпочитал не помнить. Словно на собственной исповеди побывал. Она говорила, а он свои промахи вспоминал почему-то, глубоко задумавшись…
Когда замолчала, Соболев тоже ничего не сказал. Так и продолжил смотреть на несущиеся в ночи машины по набережной, на черную беспокойную Неву, на зарево огней на том берегу и сиреневые в нём очертания домов. Пальцы рассеянно перебирали Любины такие мягкие светлые волосы, щекоча кожу головы. Люба уже давно устроилась на низком подоконнике перед ним, укутанная в тонкую простыню, откинула голову на грудь, вцепилась в мужские, обнимающие её руки и притихла… Сергей чувствовал, что никакой оценки своей истории Вознесенская не ждет и был ей благодарен за это. Ну вот что тут скажешь? Нечего…Бывает…