— Договорились, — согласился оснаб, — Старик, так Старик. Видишь ли, в чем дело, Старик, при полном сканировании мозга, я на время как бы стану тобой. Твои мысли, чувства, даже самые потаенные желания…
— Да какие, на хрен, желания у столетнего старика? — перебил я его. — Не смешите мои тапки, товарищ оснаб, — они и так смешные! — И я рассмеялся хриплым лающим смехом. Хоть и подлечил мне старлей больное горло, но какой-то комок в нем до сих пор стоит. Эх, где мои семнадцать лет?
— Так ты согласен? — Старясь держать марку, переспросил Петр Петрович. Но я-то прекрасно видел даже сквозь его «каменную маску» на лице, что он прямо ссыт кипятком от моего согласия. Уж я-то успел изучить реакцию его двойника из своего мира.
— Давай уже, товарищ оснаб! — С таким же деланым безразличием согласился я, хотя внутренне меня и потряхивало, но совсем немного. Хотя, а чего мне бояться? Даже если коньки откину — туда мне и дорога! Думаете, я за жизнь цепляться стану? А поживите лет двадцать немощным и даром никому не нужным старым пердуном, и я на вас посмотрю: останутся ли у вас еще какие-нибудь желания, кроме как лечь и спокойно издохнуть? То-то же! — Действуй! — произнес я вслух. — А то задолбало уже сидеть здесь, как какому-то уродцу в клетке!
— Не волнуйся, Старик, ничего плохого с тобой не случится, — пообещал Петр Петрович, потирая ладони. — Опыт у меня в Менталистике большой, еще со времен царя батюшки…
— А мне вот что интересно, товарищ оснаб, — решил спросить я, пока еще так сказать, при памяти, — в лагерях тоже побывать довелось? Как и вашему двойнику?
— Значит, и у вас революционная власть по тому же пути прошла? — вопросом на вопрос ответил Петров.
— Значит, пришлось-таки по делянам с топором походить? — сделал я соответствующие выводы.
— Ну, не с топором, и не по делянам, — хмыкнул оснаб, — но баланды лагерной похлебать пришлось вволю.
— А слинять за бугор в двадцатом? Да с тем же Деникиным? Ведь вы, товарищ оснаб, если не ошибаюсь, и события этого мира как-то образом взаимно повторяют мою реальность, входили в состав его контрразведки? — Я неожиданно для себя вновь перешел на «вы» со старым командиром и впоследствии — очень близким другом.
— Ну, если вы так хорошо знаете моего двойника, я думаю, ответ вам заранее известен, — холодно отбрил меня Петров. — Если коротко: я — русский! И я, не побоюсь этого слова — патриот!
— Да, командир, ты точно такой же! — довольно заключил я.
— Позвольте теперь и мне поинтересоваться такой осведомленности о моей личной жизни.
— После войны я служил под твоим командованием, товарищ летнаб. Сначала в МГБ СССР, потом в КГБ СССР. Я был последним, командир, с кем ты общался перед смертью… — Из моего глаза, побитого катарактой, выкатилась одинокая слезинка и пугливо спряталась в глубоких морщинах. Не должен настоящий мужик раскисать, но, сука, мой голос предательски дрогнул. — И я был первым, кто бросил ком земли на крышку твоего гроба…