Все царицы ханаанейских царств и басилейи царств Талассии давно уже осознали, что молиться Великой Матери нужно именно в Энгоми, ибо благодать при этом снисходит невозможная. Надо ли говорить, где они проводят свое богомолье? Думаю, не надо. Впрочем, не будем наговаривать на людей. В храм они заглядывают тоже. За моей спиной слышится знакомое сопение. Это Ил. Пусть подождет, он способен ничего не делать часами. Но, видно, сегодня его терпение уже иссякло.
— Ты звал меня, отец? — услышал я.
Проклятье! Ему скоро четырнадцать, и до чего же он похож на меня. Волосы, нос, губы. Только вот характер у него жутко упрямый. Он слышит только себя, а любит одну лишь мать. Меня он откровенно сторонится.
— Скажи мне, сын, — спросил я его. — Почему ты считаешь, что я не люблю тебя?
— А разве любишь? — его лицо исказила кривая усмешка. — Ты сослал меня в какое-то жуткое место, где в лачугах живут дикие люди. Я ненавижу их всей душой.
— В твоем возрасте я жил намного хуже, чем ты там, — ответил я. — Но я был счастлив. Я пас коней, дрался с мальчишками, гонял на колеснице и стрелял из лука. Так и растут воины.
— А если бы у тебя была возможность жить во дворце, ты жил бы в лачуге? — спросил он. — Думаю, нет. Так зачем мне жить так? Я не хочу якшаться с чернью. Я потомок многих царей, мне не пристало это.
— Но во дворце тебе не стать воином, — ответил я. — Ты должен узнать, что такое настоящая жизнь.
— Тогда почему Клеопатра не сидит у ткацкого станка день и ночь? — зло посмотрел он на меня. — Почему она живет, как хочет? Посели ее на рабской половине. Пусть она получает свой урок, как последняя из наших служанок, а потом пусть ее колотят в темном углу те, кто ей завидует. Те, кому никогда не стать такой, как она. Почему ты не поступил с ней так, отец? Почему только со мной?
— У твоих сестер своя судьба, — ответил я ему. — Они выйдут замуж за тех, кого не любят. Они будут управлять всего лишь дворцом. Тебе же предстоит управлять царством. Как ты собрался это делать, если не можешь и не хочешь общаться с людьми? Ты считаешь себя выше их, не хочешь никого слушать и слышать.
— Я и так выше их всех, — спокойно ответил он мне. — Я не должен слушать кого-то. Я должен приказывать. Это мое право. А повиноваться — их обязанность. Разве не так живет мой дядя Рамзес? Он ведь мне дядя, я не ошибаюсь?
— Он не признавал тебя своим племянником, — сжал я зубы. — И никогда не признает, поверь. Я неплохо его знаю. Цари Египта считаются живыми богами уже тысячи лет. У нас этого еще нет.
— Тебя многие считают богом, я это точно знаю, — серьезно посмотрел на меня Ил. — И меня будут считать. А если не будут, я пошлю туда войско, и оно накажет их.