Заунывное пение эглинских монахов вгоняло меня в тоску. Это они называли прославлением богов! Точнее, одного, этого вечно печального непостижимого Воскресающего, что учил смирению, нищете и бесполезному самопожертвованию.
— Какая же все-таки дурацкая вера, — озвучил мои мысли Фраги и скривился. Хускарл так же, как и я, ненавидел воскресные полуденные молитвы — они тянулись вдвое дольше обычного. — Что толку богу от их нудного пения? Они словно не восславляют его, а оплакивают.
— Именно так, — отозвался я. — Они скорбят по нему. Вся их жизнь посвящена подготовке к смерти и тому, что будет после. Эти люди верят, что однажды, в очень далеком будущем, воскреснут, как и их бог, и соединятся с ним. Но для этого им нужно соблюдать множество ограничений и запретов, вести праведную жизнь и соблюдать законы, что написаны в их великой книге.
— Айе. Вместо того, чтобы бороться сейчас, в единственной жизни, зарабатывать себе имя и славу, они… ноют, — выплюнул Фраги. — Ведут себя как скот на убой. Никакой чести.
— Не всем быть воинами, — ответил его брат, медноволосый Флогг. — Кому-то надо и землю вспахивать. Нам же лучше. Пусть верят во что хотят, пока это нам не угрожает.
Фраги что-то проворчал себе под нос и накинул на голову капюшон. Я поморщился под весенним ветром и плотнее запахнул плащ. Снег едва сошел, солнце светило, но толком еще не грело. Птицы обгладывали остатки высохшей рябины на голых деревьях. Почки только-только начали набухать.
Мы стояли на площади перед храмом, что находился в селе близ Омрика. Главный городской храм не без моей помощи разрушился при захвате города, и эглинские церковники считали его оскверненным. Поэтому службы перенесли сюда.
Наконец, гимны закончилось, монахи умолкли, и я смог вздохнуть с облегчением. Все, сейчас заберем девчонку с монахами — и домой. Беора, конечно, опять станет сопротивляться и демонстрировать крутой нрав, ну а мне-то что. Она пленница, пусть и почетная. В конце концов, мы со Скегги и так дозволяли ей больше положенного.
Двери низкого каменного храма распахнулись, и на полуденное солнце высыпали жители уцелевших окрестных деревень. Меня обдало облаком фимиама, и я закашлялся. Проклятые заморские благовония. Не знаю, что священного было в этих смолах, у меня от них только голова болела.
— Принцесса Беора, храни вас бог! — сладким голоском причитала какая-то дородная крестьянка, кланяясь нашей узнице в ноги.
Приставленный к ней телохранителем хускарл мягко, но настойчиво отстранил крестьянку и поднял на меня глаза, словно спрашивая разрешения. Я кивнул. Пусть народ немного пообщается с девчонкой: эглины успокоятся, увидев принцессу в добром здравии.