До этого страшного года неаполитанский двор заигрывал с идеями Просвещения. Королева покровительствовала философам, а в салонах открыто обсуждали трактаты Руссо. Теперь же всё изменилось. Власти осознали, что эти самые философские идеи привели парижскую чернь к эшафоту на площади Революции.
Корона нанесла упреждающий удар. По городу прокатилась волна жесточайших арестов. Интеллектуалы, молодые аристократы, университетские профессора — все, кто когда-либо состоял в масонских ложах или читал либеральные газеты, оказались под ударом. Любые кружки по интересам были немедленно объявлены «якобинскими заговорами». Неаполь стремительно погружался во мрак полицейского государства.
Был развернут колоссальный аппарат шпионажа. Доносы стали нормой. Соседи доносили на соседей, слуги — на хозяев.
Но самым страшным явлением стали лаццарони — беднейшие, необразованные слои Неаполя. Эти люди, отличавшиеся фанатичной религиозностью и слепой преданностью королю Фердинанду IV, восприняли казнь французского монарха как сатанинское святотатство. Вооруженные дубинами и ножами, они превратились в уличную инквизицию, агрессивную опору монархии. Они патрулировали рынки и площади, готовые растерзать любого, кто был одет слишком «по-французски» или кого просто подозревали в симпатиях к республике.
Анабель пришлось срочно менять концепцию своего салона. По совету Жозефа, она убрала с витрин любые намеки на «парижский шик», переименовав свои модели в «античные» и «римские», чтобы не привлекать внимания разъяренных лаццарони.
Мы привлекли Бьянку для тренировки в итальянском языке.Итальянский язык певуч и он близок по звучанию к русскому. Не надо напрягать носоглотку. Больше всего переменам в языке был удивлен маленький Шарль. Внезапно все стали говорить на непонятных для него языках.
На внешнеполитическом фронте Неаполитанское королевство официально разорвало все дипломатические и торговые связи с Францией. Василий Петрович часами пропадал в посольстве лорда Гамильтона — Неаполь готовился вступить в Первую антифранцузскую коалицию, отдавая свой флот под командование британцев для будущей осады Тулона.
Вечерами, уложив Шарля спать, я выходила на террасу. Залив, по которому скользили лунные дорожки, теперь ощетинился мачтами военных кораблей.
Ирония происходящего была столь чудовищной, что иногда мне казалось, я схожу с ума. Королева Мария Каролина проливала реки слез, объявляла войну и погружала собственную страну в паранойю ради мести за французскую корону. А в это самое время истинный, законный наследник этой короны, мальчик, чьим именем клялись монархи Европы, спал в соседней комнате, крепко обнимая плюшевого медведя, сшитого для него Анабель.