Туман клубился над мощёной дорогой, когда мы выкатывали телегу из конюшен. Было так рано, что даже петухи ещё не пели, а небо только начинало сереть на востоке.
Нам помогал Митя, молодой кучер, который уже год как вился вокруг Варвары. Парень он был справный, с вихрастым чубом и добрыми глазами. Сейчас эти глаза были полны тоски. Он ловко запрягал Гнедого в старую повозку, проверял колёса, подтягивал ремни, стараясь растянуть время.
— Может, всё-таки поеду с вами, Варварушка? — в третий раз спросил он, шмыгнув носом. — Ну куда вы одни, две девицы? Пропадёте ведь. А у меня руки есть, топор держать умею.
Варя покачала головой, укладывая последний мешок с крупой на дно телеги.
— Нельзя тебе, Митя. Ты крепостной, барин тебя не отпускал. Беглым станешь — на каторгу пойдёшь. А у тебя мать старая. Кто её кормить будет?
Варвара сноровисто закрепляла последние узлы на телеге, её дыхание превращалось в белые облачка в холодном воздухе.
— Барышня, вроде всё, — прошептала она, оглядываясь на тёмные окна особняка. — Можно трогать.
— Так, я бы попросился, — не унимался Митька.
— Не пустят, — сухо отрезала она. — Оставайся, Митя. Найди себе девку попроще, не такую шебутную. И живи счастливо.
Митя опустил голову, пряча влажный блеск в глазах. Он знал, что она права. Он оставался в сытой, безопасной неволе, а мы уезжали в неизвестность.
— Какое счастливо без тебя, Варварушка? То просватана, то езжаешь, — голос его сел от пережитых волнений.
— Вот видишь, всё против нас, — она весело подмигнула Митяю и взобралась на козлы.
Когда всё было готово, и я в последний раз посмотрела на дом, где провела всю жизнь. Каменная громада казалась чужой, враждебной. Ни одного огонька в окнах. Будто дом умер вместе с моей прежней жизнью.
— Лизонька, — услышала родной голос. — Подожди немного.
Я вздрогнула и резко обернулась. Из тумана вышла высокая, сутулая фигура. Он был одет кое-как: наброшенный на плечи халат, домашние туфли на босу ногу. Он стоял, сгорбившись, словно постарел за одну ночь на десять лет, с серым осунувшимся лицом. Огляделся по сторонам, словно вор, и быстрым шагом подошёл к нам.
В руках отец сжимал небольшую шкатулку из чёрного дерева. Я узнала её сразу. Мамина шкатулка для драгоценностей, та самая, которую Клара искала после похорон и не нашла.
— Папа? — Голос мой дрогнул. Слабая надежда мелькнула, чтобы тут же пропасть, раздавленная правдой жизни.
— Тише, — он оглянулся на дом, где в спальне на втором этаже спала его новая семья. — Я не мог отпустить тебя так.
Он протянул мне шкатулку. Руки его дрожали, то ли от утреннего холода, то ли от чего-то ещё.
— Я спрятал их, когда Клара начала наводить свои порядки, — торопливо заговорил отец. — Она искала их, но не нашла. Это твоё по праву, Лиза. Продай их, если будет нужда. Камни чистые, стоят целое состояние.
Я взяла шкатулку. Тяжёлая.
— Почему? — прошептала я. — Почему ты отдаёшь их сейчас как вор? Вчера ты выгнал меня как последнюю…
— Не говори так! — перебил он, и в голосе его появилась боль. — Я слабый человек, Лиза. Трус. Клара умеет… она знает, на что надавить. Но ты… Ты кровь от крови твоей матери. Сильная. Упрямая. Ты выживешь там, где другие сломаются.
Он полез во внутренний карман плаща и вытащил кожаный кошель.
— А здесь, — он сунул мне тяжёлый кошелёк, — золотые и серебряные империалы. Триста рублей. Всё, что смог собрать наличными, чтобы никто не заметил.
Триста рублей. Немалые деньги, на них можно прожить год, если с умом, или купить скот и семена.
Отец замялся, потом быстро, словно боясь передумать, стянул с мизинца перстень с гербом Поляковых.
— Если будет совсем плохо, продай. Или предъяви, если понадобится доказать, что ты моя дочь. Может, когда-нибудь этот герб ещё что-то будет значить для тебя.
Я смотрела на него и словно впервые видела. Когда сильный волевой мужчина превратился в этого седеющего, слабого человека? Гнев боролся с жалостью, любовь с презрением. Но он был моим отцом. Нашёл в себе смелость выйти попрощаться, отдать моё наследство и даже дать денег на дорогу.
— Ты мог остановить это, — тихо сказала я. — Мог не верить их лжи.
— Мог, — он опустил голову. — Но не остановил. И теперь мне с этим жить. Прощай, Лизонька. Прости, если сможешь. А лжи я не поверил, но сыграл свою роль отменно.
— Даже слишком, — прижала я ладонь к щеке. — А если не веришь, то почему отсылаешь?
— Поверь, так будет лучше и в первую очередь для тебя.
Он развернулся и пошёл к дому, но у крыльца остановился.
— В шкатулке, кроме драгоценностей, есть письмо от твоей матери. Она написала его для тебя перед смертью. Я не читал его. Оно запечатано.
— Спасибо, — тихо сказала я.
Отец порывисто шагнул ко мне, неловко обнял, прижав к колючей щеке. От него пахло вчерашним коньяком и безнадёжностью.
— Прости меня, дочка. И не возвращайся. Нечего тебе здесь делать, в этом змеином гнезде. Живи там. Свободно живи.
Он отстранился, вытер глаза рукавом и махнул рукой:
— Поезжайте! Скорее, пока дворня не проснулась.
И он исчез в предрассветной дымке, оставив меня стоять с тяжёлой шкатулкой в руках.
— Барышня, — мягко позвала Варвара. — Нам нужно ехать. Скоро дом проснётся.
Я спрятала шкатулку и кошель под плащ, забралась на козлы. Но прежде чем мы тронулись, из-за угла конюшни выбежал долговязый парень лет двадцати. Семён, младший кучер. Молодой, русоволосый, с честным открытым лицом.
— Варя! Варвара! — выдохнул он, подбегая к телеге. — Я думал, не успею…
— Чего тебе, Сёмка? — Варвара покраснела, но старалась говорить строго. — Шумишь тут, всех перебудишь.
— Я с вами поеду! — выпалил он. — Кучером. Вам же нужен кучер до самой границы. Негоже благородной барышне и тебе одним ехать.
— С ума сошёл? — Варвара слезла с козел, подошла к нему. — У тебя же место хорошее, жалованье…
— К чертям жалованье! — Степан покраснел ещё гуще. — Варь, я, короче, поеду я с вами. Довезу, помогу устроиться, а там видно будет. Может, останусь, если позволите. Я работящий, и лошадей знаю, и плотничать умею. В поместье-то небось работы непочатый край.
Варвара растерянно посмотрела на меня. Я видела, как блестят её глаза, как она кусает губы, сдерживая улыбку.
— Решай сама, Варя, — сказала я. — Лишние руки нам точно пригодятся.
— Вот и славно! — Степан просиял, как начищенный медный грош. — Я вещи уже собрал, только схожу за ними!
Он умчался и через минуту вернулся с тощим узлом. Ловко вскочил на козлы, взял вожжи.
— Ну что, барышня, трогаем? А то госпожа Клара встанет мало не покажется.
И мы поехали. Телега громыхала по утренним улицам столицы. Я обернулась только раз. Отцовский дом терялся в тумане прежней жизни.