Брест. Пять утра. Лето.
— Двадцать второе июня сорок первого? — зажмурившись в ожидании ответа, спросил я.
— Шуткуешь, — в голос рыжего вернулось веселье. — А день недели назовешь?
Война.
Эмоции на войне не нужны.
Я встал и пошёл к двери.
В дверном проёме стоял немолодой боец, курил самокрутку и смотрел на проплывающее, серое, предрассветное поле.
— Дай затянуться.
Он молча протянул. Я затянулся. Не курил пятнадцать лет, но сейчас было нужно. Вернул.
Поле сменилось рощицей, за ней мелькнула и пропала деревня. Если не считать колес и обиженного бурчания рыжего — тишина. Птицы. Летнее утро — такое, что хочется, чтобы оно длилось вечно. Особенно сейчас, ведь через сорок минут оно закончится на четыре тяжелейших года.
Я стоял и думал — быстро, структурно, без паники. Так, как умел всю профессиональную жизнь.
Первое: я в теле. Молодом, здоровом. Никаких осколков в L4. Никаких титановых пластин в колене. Это тело может бегать.
Эта мысль пришла неожиданно и ударила неожиданно сильно.
Я поднял правую руку и сжал кулак. Разжал. Согнул пальцы. Никакой боли. Я аккуратно, чтобы не привлекать внимания, присел — полный присед, на корточки — и встал. Колено сработало как механизм, в который вложили все детали: плавно, без хруста, без той тянущей боли под чашечкой, с которой я тщетно пытался смириться.
Целое колено.
Дёмин сказал: не пущу, будешь обузой. Он был прав. В своем старом теле — я обуза, но здесь…
Здесь — сорок первый год. Через сорок минут каждый день начнут сгорать тысячи людей. Здесь за четыре года погибнет столько, что от цифры леденеет душа.
И здесь у меня наконец есть тело, которое может делать то, что я умею.
Я не успел додумать эту мысль до конца — с запада пришел растерявший силу, но перекрывший стук колес гром. Не раскатом — сплошной, катящийся, как будто где-то за горизонтом тучи решили растратить заряд одновременно. Курильщик щелчком отправил в проем окурок и повернул голову:
— Гроза, что ли?
— Нет, — сказал я. — Не гроза.
Я смотрел на запад, на розовеющее небо. В вагоне за спиной начали просыпаться. Тот особый шум, который бывает, когда много людей одновременно понимают: что-то не так, — но ещё не понимают что.
— Слушай, — сказал я бойцу. — Где ваш ротный?
— А че это «ваш»? — щербато улыбнулся он. — «Наш». В соседнем вагоне, должно быть. Капустин.
— Скажи ему, чтобы шёл сюда. Быстро.
— Это с чего ты…
— Быстро.
Что-то в голосе сработало. Боец затушил самокрутку о стену вагона и пошёл.
Я стоял в дверном проёме и смотрел на запад. Меня не взяли на войну, которую я понимал и на которую хотел. Но при этом меня отправили на войну, на которую мне, кажется, хотелось даже больше. В самую её чёрную точку, в июнь сорок первого, в теплушку у Бреста, в тело молодого красноармейца. Иногда судьба дает не то, о чем просишь, а нечто большее.