Третий том обзорного отчета по работе с дивизиями группы фронтов за сорок третий год я начал писать в декабре. Двести семьдесят страниц убористым почерком, в большой клеёнчатой тетради. Сергеев в Москве запросил — сделать к концу января. Я делал.
Огурцов сидел напротив, чистил какую-то железку — не пойму даже, что, что-то от автомата. Молчал. Это была наша обычная работа в штабе: я писал, он молчал, мы оба знали, что работаем над одним и тем же.
— Сёма.
— Я.
— Январь начался.
— Начался.
— Это последний январь.
— Думаю, да.
— Не точно.
— Не точно.
Огурцов смотрел на железку.
— Серёж.
— Да.
— Я последнее время — заметил.
— Что?
— Я меньше говорю.
— Я тоже.
— Это — нормально?
Я думал.
— Не знаю. Может, нормально. Может — устаём.
— Я не устаю физически.
— Я тоже.
— Тогда — это другое.
— Другое.
Мы помолчали.
Я писал. Он чистил железку. За окном — январский Киев. Не разрушенный — раненый, как я его впервые увидел в ноябре. К январю — стал — чуть живее. Светились окна. По улицам шли люди. Школа в Дарнице, где сидел штаб фронта, гудела как механический муравейник — приёмные, оперативный отдел, разведка, тыл.
— Сёма.
— Да.
— Я подумал. Может, мы говорим меньше — потому что меньше — нового.
— В каком смысле?
— Мы три года говорили о новом. Каждый день — новое место, новый бой, новые люди. Сейчас — место то же неделями, люди те же. Не о чем говорить.
— Это — не плохо.
— Не плохо.
— Это — нормально для долгой совместной жизни.
— Так живут — старики?
— Старики, и — старые знакомые. Все.
— Тогда — мы стали старые знакомые.
— Мы стали старые знакомые.
Огурцов кивнул. Снова — над железкой.
Конев вызвал меня к десяти утра пятого января.
Кабинет у него теперь был — большой. На карте — обстановка по фронту: наш Степной (его уже переименовали во 2-й Украинский, я только привыкал), плюс соседние. Внизу карты — отметка о готовящейся операции. Корсунь-Шевченковский — название читалось на крупной кальке.
— Подполковник Ларин.
— Так точно.
— Поздравляю с новым званием, окончательно. Документы пришли вчера.
— Спасибо, товарищ генерал армии.
— Не за что. Садитесь.
Я сел.
— Ларин. У меня — операция в феврале. Окружение немецкой группировки в районе Корсунь-Шевченковского, совместно с 1-м Украинским. Ватутин и я. Большая операция. Похоже на Сталинград — но меньше масштабом.
— Знаю.
— Откуда — знаете?
Я подумал. С Коневым я был — открыт, в той мере, в которой возможно.
— Видел переброску ваших частей. Видел, что у Ватутина движется параллельно. Похоже на сходящиеся удары. Это — стандартная схема окружения.