Рыжеволосая девушка в сером стояла так, чтобы между ней и лордом Дамианом было расстояние в стол и еще пару шагов, — ей, как показалось Амелии, он тоже не нравился. При его появлении леди Бронкль — так звали гувернантку — начала запинаться, хотя до этого общалась с девочками очень легко. Она покраснела — очень быстро и ярко, этого нельзя было не заметить, и сейчас теребила манжеты платья, словно кожа под ними чесалась.
Амелия кашлянула, привлекая к себе внимание, встала с места, осторожно подвинув стул, и, на всякий случай подув на строки, отдала свой лист с заданием леди Бронкль.
— Так быстро, миледи? — спросила та, чуть дернув тонкими бровями. — Вы уверены, что не хотите еще подумать?
Амелии показалось, что темные глаза лорда, который зачем-то наблюдал за этим крошечным экзаменом, впились в ее спину, как птичьи когти — в добычу.
— Я уверена, — мягко ответила она. Кармиль снова скорчила гримасу — в этот раз изображая поддельное восхищение сестрой. — Простите, леди Бронкль, я выйду подышать.
— Конечно, — растерянная девушка осторожно положила лист перед собой на стол. — Конечно, идите. Мы ждем вас, леди Амелия.
Когда Амелия вышла из комнаты, ощущение, что сбоку, на самой границе зрения притаилась темная, похожая на бесформенную кляксу тень, наконец исчезло.
За окном сгущались зимние сумерки и горели сотни огней.
Вот оно, главное отличие Альбы от Эривэ, — огни. Там, среди леса, огней было мало, и мир вокруг представлялся густой, глубокой темнотой. Только фонарь матушки иногда двигался вдоль подъездной аллеи, трепещущий, как болотный огонек.
В Альбе огни были везде.
Желтым светом горели окна в домах, переливались кристаллы в руках у статуй в саду, горели фонари на улицах — на богатых улицах того города, той Альбы, в которой стоял дом леди Алексианы. Огни отражались, качаясь, в темной воде каналов, в отполированных дверцах экипажей, в темных окнах соборов, где закончился вечерний ритуал.
Огни расцветали в темных небесах — это называлось фейерверком и означало праздник.
Двенадцатую ночь, например.
Амелия вернулась с улицы, раскрасневшаяся и напуганная громким грохотом небесных огней, шумом толпы, веселым смехом вокруг и тем, кем она вдруг стала.
Зеркала в доме леди Алексианы показывали другую девочку, не ту, которая жила в зеркалах Эривэ. Та Амелия была пуглива и тиха, и никто не требовал от нее иного. Никому были не нужны многочисленные косы, перевитые шнурами с жемчугом и чем-то еще, нарядные платья, в которых было зябко и неуютно, тонкие туфельки, расшитые серебром, цветок, приколотый к лифу, — настоящая, живая гортензия, откуда она в январе?