На этот раз эффект был сильнее. Боль в солнечном сплетении была острой, как удар ножа, но я сдержал крик, превратив его в стон.
КРАК!
Руна на браслете треснула, и на этот раз трещина была больше. От нее пошли мелкие, как паутина, разломы. Свечение символа замерцало и погасло. Давящее поле на моей правой руке почти исчезло. Я все еще был в оковах, но теперь чувствовал, что могу пошевелить запястьем.
Матвей отшатнулся, выронив стилет. Тот со звоном ударился о каменный пол. На лице ученого впервые отразилось не любопытство, а страх, смешанный с восхищением.
— Оно… оно разумно, — прошептал он. — Оно не просто реагирует. Оно использует слабости. Оно ищет уязвимости в защите и бьет по ним…
Он поднял на меня взгляд, и теперь в нем не было и тени научного бесстрастия.
— Кто ты такой?
Не успел я ничего ответить, как наверху, далеко за пределами зала, прозвучал тяжелый удар колокола. Один. Второй. Третий.
Рассвет.
Брат Матвей вздрогнул, словно очнувшись от транса. Выражение его лица снова стало жестким, собранным. Он быстро поднял стилет и, не говоря больше ни слова, почти бегом направился к выходу.
— Брат Валаам скоро будет здесь, — бросил он на ходу, не оборачиваясь. — Твое время вышло.
Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.
Я остался снова один. Но теперь все было иначе.
Не успел стихнуть лязг засова за ушедшим Матвеем, как он заскрежетал снова. Дверь распахнулась настежь, и в Зал Усмирения вошел Валаам. За ним следовали двое — рослые, безликие монахи в рясах, но с обнаженными мускулистыми руками, покрытыми ритуальными татуировками. В руках они держали длинные серебряные щипцы и тонкие стилеты, которые тускло поблескивали в свете остаточного свечения камней.
— Рассвет наступил, еретик, — пророкотал Валаам, останавливаясь у изножья алтаря. Его глаза были холодны, как лед. — Твой выбор?
Я медленно повернул голову и посмотрел на него. Страх никуда не делся, он ледяными иглами впивался в сердце, но поверх него, как раскаленная лава, разливалась ярость. Они не хотели правды. Они хотели лишь подтверждения своей веры. И я им его не дам.
— Я невиновен, — мой голос был хриплым, но твердым. — И я не собираюсь умирать из-за вашего слепого фанатизма.
На лице монахов не дрогнул ни один мускул. Он воспринял мои слова не как вызов, а как ожидаемый, заранее известный ответ.
— Глупец. Ты выбрал сторону врага человеческого, — он кивнул своим помощникам. — Начинайте Дознание. Я хочу услышать имя его хозяина до полудня.
Один из монахов подошел к моей правой руке — той самой, чьи оковы были повреждены. Он поднял щипцы, концы которых начали светиться тусклым белым светом, издавая тихое, звенящее гудение.