Неудивительно, что от таких мыслей у меня на спине проступил холодный пот, а в ногах появилась странная слабость.
— Акулина Ивановна! — бросилась я к повитухе, которая в следующую секунду зашла в палату с крайне невозмутимым видом. — А где младенец?!
Но старуха даже глазом не повела, прошла мимо меня, как ни в чем не бывало. Но потом она все же соизволила бросить мне через плечо:
— Преставился, родимый. Слабеньким уродился. Ну что ж, Бог дал, Бог и взял…
С моих глаз словно бы спала пелена. Я вспомнила Катюшу, которую смотрительница сплавила на тот свет за её длинный язык. Себя тоже припомнила. Я ведь поплатилась за то же самое: не смогла стерпеть того, что гадюка Матрена Игнатьевна обворовывала сирот в нашем приюте. А теперь еще и это!
Не помня себя, я вылетела из палаты, но тут же замерла как вкопанная…
Навстречу мне вышагивала на редкость довольная смотрительница. Настолько довольная, что у меня пальцы сами по себе сжались в кулаки.
— Вот вы где! — вырвалось у меня, дрожащим от ярости голосом. — Душу загубили, младенца невинного! Грех на душу приняли, Матрена Игнатьевна! Но я этого так не оставлю!!
Смотрительница аж попятилась от моего натиска. Её глаза, маленькие и злые, забегали, а щеки затряслись словно студень. Она воровски оглянулась по сторонам и… вдруг набросилась на меня так, что от неожиданности я аж попятилась.
— Вяземская! — зашипела она, тыча в меня костлявым пальцем. — Опять ты со своими бреднями! Ты как заноза в глазу, как кость в горле! Да я тебя сама на каторгу упеку! Небось, это ты к роженице ночью лазила! Вот пойду сейчас к полицмейстеру и скажу, что это ты дитя извела! Свидетельница у меня есть, Акулина подтвердит! Не отвертишься!
Несмотря на весь ужас, я сразу смекнула — блефует. О какой полиции может идти речь?! Барыня явно рожала тут тайком, без мужа, без огласки. Кричать им о случившемся на весь город — себе дороже.
В то же время я Матрену Игнатьевну хорошо знала. Раз она такое сказала, значит, решила разделаться со мной окончательно. То ли в тюрьму упрячет меня по навету, то ли еще чего придумает. Но мне тут больше нельзя оставаться.
— Врете вы всё, — тихо, но твердым голосом заявляю я. — Никуда вы не пойдете, боитесь вы огласки. Я же вас насквозь вижу…
Дальше я уже ничего не помню. Знаю только, что смотрительница кричала мне вслед, но я её уже не слушала. Ноги сами несли меня прочь. В мозгу стучало лишь одно: нужно уносить ноги из этого адского дома, пока меня не упекли куда-нибудь по ложному доносу.
Я пулей выскочила из больницы и понеслась по темной осенней улице.