После этого вряд ли бы ее будущее было светлым и со счастливым концом. Но… я не она.
— Он обещал хорошую плату, — алчно произносит мачеха, я, кажется, даже представляю, как она потирает руки. — Это закроет наши долги и даже останется на твое приданое. Там как, барон Воффель тебя все еще обхаживает? А от Адалии мы просто тихо избавимся.
Так. Стоп. Что они собрались сделать?
А не обалдели ли они часом? Вот это, я понимаю, наглость.
Значит, тело мое, магия моя, а деньги им? Вот это они, конечно, придумали!
Хватаю увесистый мешочек с монетами, засовываю его под матрас и аккуратно расправляю простыню, чтобы не было ничего заметно. Если что, все равно мне потом убираться.
Шаги останавливаются у двери, которая почти сразу после этого открывается, являя мне мачеху и сестрицу.
— Жива? — как-то подозрительно недовольно фыркает Августа, мачеха Адалии.
Она проходит в комнату и брезгливо окидывает взглядом кровать. Ее полная фигура обтянута корсетом, подчеркивающим пышные формы. Висящие щеки и двойной подбородок, свидетельствующие о добром аппетите и любви к хорошей еде, подрагивают при каждом движении головы. Из-под тяжелых век меня оценивают маленькие поросячьи глазки, окруженные сетью морщин.
— Вижу, что жива, — толстые пальцы сжимают веер, который она тянет ко мне.
Она так всегда делает: поддевает этим веером подбородок, заставляя смотреть ей в глаза, а потом им же может и ударить, если ей что-то не понравится.
Ну уж нет, я с собой так не позволю. Делаю шаг назад и спокойно, открыто смотрю на нее, хотя память Адалии подсказывает мне, что та никогда не поднимала взгляда.
Моя реакция озадачивает, мачеха прищуривается и бьет веером по своей ладони:
— Что-то не так, Адалия? — спрашивает Августа с угрозой в голосе.
— Вы отдали меня на поругание мужчине, разве в этой ситуации вообще что-то может быть “так”?
— Ой, не драматизируй, — отмахивается она, — от этого еще никто не умирал. Ты должна радоваться, что хоть так узнала, что такое мужчина. На тебя б иначе вообще никто не посмотрел. А тут даже не простой, а дракон!
Так и хочется сказать, что раз это честь, тогда положила бы под него дочку свою, все были бысчастливы.
Но мачеха вроде бы и говорит словно невзначай, а вроде изучает мою реакцию, провоцирует. Именно эта мысль не дает мне ответить дерзко. Что-то тут не так… Надо подумать.
— Как скажете, — сжимаю зубы я, но взгляда не отвожу.
Эренция, стоя позади мачехи, довольно хмыкает. Она всегда с восторгом воспринимала все издевательства над Адалией. И если родная дочь трактирщика не могла понять почему, то я это определенно вижу.