«Ничего, — думала она. — Ничего, дорогая «матушка». Ты еще узнаешь, что такое настоящая боль»
Ужин продолжался.
Хелен рассказывала гостям истории о своих «трудах» по воспитанию «несчастной невестки». Рассказывала, как учила Нинель читать церковные книги, как приобщала к молитвам и по ночам сидела у ее постели, когда та болела.
Ее обожаемый сын хотел, чтобы бургомистр вложился в один из его проектов, и дружба с этим семейством была им крайне необходима.
Когда гости наконец откланялись, — барон фон Бюл поцеловал Хелен руку, бургомистрша лишь кивнула Нине, бургомистр срыгнул и похлопал себя по животу, — дверь за ними захлопнулась.
И лицо свекрови изменилось.
Как маска упала.
— В мою комнату, — сказала Хелен тихо, но так, что служанка втянула голову в плечи. — Живо. Обе. Ты, — она ткнула пальцем в Нину, — и твоя крыса Лизхен.
Они шли по длинному, темному коридору. Шаги Хелен цокали по камню, как копыта. Нина шла следом, чувствуя, как пульсирует разбитая губа.
Лизхен плелась сзади, тихо всхлипывая.
— Госпожа, — прошептала она, — госпожа, зачем вы с ней спорили? Зачем? Теперь она нас убьет…
— Ну хватит, Лизхен, — перебила ее Нина. – Твои слезы только разозлят ее сильнее.
Они вошли в комнату Хелен.
Комната находилась в восточном крыле — самая большая и самая теплая во всем замке. Здесь пахло ладаном и сушеными травами, которые свекровь вешала под потолок «от сглаза». На стенах — ковры, привезенные сыном из южных походов. На окнах — бархатные портьеры, которые Нинель стирала своими руками, потому что слуги могли их испортить.
Хелен стояла перед ними, уперев руки в бока. В свете оплывшей свечи ее лицо напоминало маску ведьмы с ярмарки — глубокие морщины, нависшие брови, тонкие губы, сжатые в нитку.
— Слушай меня, дрянь, — начала она, и голос ее сочился ядом. — Ты пыталась мне перечить при людях. При бургомистре. При бароне.
— Вы сами начали, — тихо сказала Нина.
Пощечина обожгла правую щеку.
— Молчать! — Хелен перевела дыхание, и ее грудь ходила ходуном. — Ты — никто. Ты — пустое место, которое ест мой хлеб и спит под моей крышей. У тебя ничего нет. Ни денег, ни земли, ни рода. Если бы мой сын не был дураком, он никогда бы не взял такую, как ты. И ты будешь делать, что я скажу. Ты будешь молчать, когда я велю молчать. Ты будешь улыбаться, когда я велю улыбаться. Ты поняла?
Нина молчала.
— Я спросила — ты поняла?!
— Поняла, — сказала Нина. И подумала: «Ты даже не представляешь, что именно я поняла.»
Хелен повернулась к Лизхен.
— А ты, дурища. Завтра на рассвете – двенадцать плетей. За то, что научила госпожу дерзить.