– Мам, а бабушка Роза меня ненавидит?
Кому бабушка, а кому свекровь. Я поежилась – очень уж пробирал зимний ветер, залетая под осеннюю куртку. Мы с Мирошей шли по улице в сторону дома, и декабрь казался серым и бесконечным, а сердце болело, пропуская удары.
– Нет, милый. Просто вот такая она женщина.
Несколько минут назад я узнала об измене мужа. Спасибо длинному языку свекровки, которая не упустила случая меня зацепить.
Мироша в очередной раз заболел. Врач сказала, что его надо бы свозить к морю. Морской воздух укрепляет иммунитет – а сынок ходил в садик по пугающему графику: три дня в саду, три недели с бронхитом на больничном.
Слабые легкие. Слабый ребенок.
И в этом, по мнению Розы Викторовны, виновата только я.
Угораздило же нас в нее влипнуть, когда мы вышли из больницы и побрели по улице. Свекровь несла пакет с хорошими продуктами и, увидев нас, немедленно встала, как актриса на сцене, и начала спектакль:
– Почему снова не в саду? Он опять заболел?
Ее голосу позавидовал бы любой государственный обвинитель. Грешнику невольно хотелось склонить голову и закрыть ее руками.
– Да, – коротко ответила я. – Извините, Роза Викторовна, мы спешим.
Свекровь возненавидела меня с первой же встречи, и ее ненависть крепла с каждым днем. Какая-то невестка, которая работала всего-навсего оператором в маркетинговой компании, села на шею ее обожаемого сына. И родила, к тому же, не здорового ребенка, а бледную немочь – так она называла Мирошу.
– Спешит она! Ты бы на работу так спешила! У нас в наше время тоже дети болели – а мы работали! Что, Кирюша должен вас до гробовой доски на себе тащить? Кормить вас?
Мирослав принялся рассматривать носки своих ботинок. Он давно знал: эта властная крикливая женщина терпеть его не может, и старался держаться как можно незаметнее – страшная наука для маленького мальчика.
А я давно перестала даже стараться. Для свекрухи я все равно хорошей не стану.
– Объем кормления давайте уточним, – сказала я ледяным тоном, и лицо Розы превратилось в маску гнева и ярости. – А то, может, я чего-то не знаю? Может, у него там не тридцать пять тысяч?
Свекровь издала поистине змеиное шипение.
– Ты, детдомовка! Рот свой закрой! И сына моего благодари, что взял тебя в приличную семью! А ты ему даже ребенка нормального не родила!
Ну, во-первых, я не детдомовка. Я осиротела в семнадцать, но Розе было все равно. Сирота – значит, из интерната.
– Ну ничего, теперь, слава Богу, есть нормальная женщина, – продолжала свекровь и вдруг осеклась. Уставилась на меня круглыми рыбьими глазами, в которых не было ничего, кроме презрения.
Женщина, повторила я за ней. Нормальная женщина. Вот почему у Кирилла теперь вечерние смены и подработки.
– Проболтались, да? – язвительно спросила я, и свекровь сжала губы в нить. – Вот куда основное кормление идет, понятно.
Не знаю, откуда во мне вдруг взялись силы вести себя настолько холодно и нагло. Видимо, потому, что я давно обо всем догадалась, поняла глубинным женским чутьем, что именно не так.
Мне хотелось орать от несправедливости. Кричать на весь город, чтобы выплеснуть боль, которая сейчас рвала мое сердце на части.
Но именно этого свекурва и хотела. А я не собиралась доставлять ей такого удовольствия. Успею еще прорыдаться и прокричаться, когда останусь без свидетелей.
– Его барахло я выставлю у подъезда, – продолжала я. – И на алименты подам в твердой сумме, чтоб он на четверть ставки в вашем ИП не устроился.
– Да как ты смеешь, тварь неблагодарная? – заорала свекровь. – Да ты должна на коленях валяться, чтоб Кирюша тебя простил!
Меня простил? За свою измену? Тут никто ничего не перепутал?
Я не стала дослушивать эти вопли – развернулась, потянула сына за собой и пошла сквозь декабрьский ветер к дому. Вот все говорят: женщина должна хранить семью, цепляться за нее – ну и что она от этого получает? Измену?
В глазах кипели слезы, и я всеми силами старалась не расплакаться. Держалась, закусывая губу: нельзя было пугать сына, нельзя было показать ему, как мне сейчас больно из-за того, что старая сука проговорилась.
– Мам, – Мироша шагал рядом, словно усталый медвежонок. – А про какую женщину она говорила? Папа с нами больше не будет жить?
У Мирослава был очень взрослый взгляд на вещи в его четыре года. Я присела на корточки, поправила его шарф и, глядя в широко распахнутые испуганные глаза, ответила:
– Нет, милый. Больше не будет.
Тут надо было бы рассказать о том, что Кирилл не перестанет быть его отцом, налить этой лживой патоки, но я не собиралась этого делать. Мироша вздохнул.
– У Миланы папа тоже ушел к другой тете. И у Лизы тоже, и у Матвея.
Я понимающе кивнула. Так бывает, маленький. Люди сходятся и расходятся, люди все забывают. Когда-нибудь и я…
Сначала мне показалось, что золотой свет, который разлился возле нас – это фары какой-то крупной машины. Потом послышался гул, земля уползла из-под ног, и я еще успела подумать: землетрясение.
И схватила Мирошу, прижав его к себе и падая, падая, падая…
Кажется, я кричала. Кажется, кругом расплывались цветные пятна, и откуда-то из невообразимого далека доносилась музыка. Мироша кричал, хватаясь за меня, и…
Под ногами снова возникла твердь. Свет погас, полет закончился, разноцветная мешанина красок улеглась.
Я увидела, что стою в огромном зале с высокими стрельчатыми окнами. По мраморным плитам пола плыли теплые блики света от бесчисленных толстых свечей, прямо перед нами стояла огромная хрустальная ванна, в которой нежились полностью обнаженные мужчина и женщина.
– Мам… – прошептал Мироша, и я прижала его к себе еще крепче.
Женщина рассмеялась.
– Элдред! – воскликнула она, гладя мужчину по крепкой безволосой груди. – Так вот он какой, твой сын!