Зато никаких вопросов больше не осталось: отдыхай Святогор в таком месте, я бы, пожалуй, тоже стеснялся. А для Горчакова, который знал древние традиции Пограничья лучше, чем современный этикет, отправить механический доспех предков в сарай с граблями и вилами и вовсе было позором.
Но масштабы этого позора я оценил, только когда в воздух взвилась туча пыли, и брезентовое покрывало упало на пол.
Волот Горчакова выглядел… нет, даже не жалким — хуже. Не знай я, что передо мной, пожалуй, решил бы, что это просто сваленные в кучу железки, на которых повисла грязь и ошметки каких-то мешков. Ржавчины было столько, что она уже вовсю осыпалась на подложенные снизу доски, сочленения превратились в сплошные комья грязи, а от когда-то могучей брони остались только покрытые сквозными дырами пластины.
И эти раны гигантский воин получил не в бою. Нет, их оставило время — такое же беспощадное, как оружие врагов. Десятилетия одиночества, темноты и сырости для волота оказались страшнее любых сражений. И сумели сделать то, с чем не справились ни стрелы, ни мечи, ни пули, ни смертоносная магия. Чары, оплетавшие металл, едва отзывались на прикосновения моего Дара, и разбудить их вряд ли смог бы даже самый могучий жив-камень.
Волот спал крепко.
— Как… У него есть имя? — тихо спросил я.
— Руевит. В честь древнего бога войны, — ответил Горчаков. И зачем-то принялся объяснять дальше. — Ему уже давно никто не поклоняется. Слишком уж кровь любит. Не отвагу, не победу, а кровь. И избы сгоревшие. Такой вот он… недобрый.
Недобрый. Это слово отлично подходило — и давно забытому суровому божеству, и машине, которая унаследовала его имя. Волот утратил половину деталей и частей брони, однако и оставшихся хватало понять, кем и чем он когда-то был.
— Здоровый… — Я поднял руку и осторожно коснулся металлической груди. — Видимо, ваши предки были покрупнее моих.
Даже ободранный остов Руевита смотрелся куда массивнее и тяжелее Святогора. Будь у него на месте наплечники и верхняя часть кирасы, он оказался бы больше раза в полтора, но и сейчас выглядел внушительно, грозно… и практично.
Никакой позолоты или резьбы — они или исчезли вместе с пластинами из кресбулата, или изначально отсутствовали. Единственным украшением Руевита был покрытый ржавчиной орнамент на поясе, но и там древний мастер, создавший машину войны, остался верен себе, и вместо угловатой, однако не лишенной сурового изящества рунной вязи, изобразил череп.
Будто хотел сказать: волот умеет нести смерть — и ничего кроме. И чем дольше я рассматривал склонившийся над нами железный скелет в доспехах, тем больше убеждался, что пробуждать ото сна эту машину мне не хотелось совершенно. Чтобы с ней ненароком не проснулось и то, что когда-то видели пустые глазницы шлема Руевита.