— Ну же, смелей! — подбодрил он сам себя и опасливо приблизился к спинному шипу ящера.
Вблизи дракон оказался ещё страшнее, чем смотрелся издали. Зелёная чешуя, покрывавшая тело, выглядела настоящей бронёй; спинные шипы были, как лезвия топора, только что не блестели; острые клыки в пасти чудовища длиной с ладонь Дилля сверкали яркой белизной. От дракона остро несло чем-то жжёным, а от запаха его едкой крови у парня уже начали слезиться глаза. А, может, это от дыма — ведь ближайшие кусты и деревья до сих пор тлели.
— Да-а, дружище, тебя хоть сейчас на костёр — вон, и вертел уже готов.
Пытаясь подбодрить себя такой незатейливой шуткой, Дилль внимательно осмотрел обломок берёзового ствола, всё ещё торчащего в груди зелёного крылатого ящера.
И тут он осознал, что только что стал человеком, сразившим дракона. И не какого-нибудь замшелого сухопутного, какие, говорят, обитают в южных степях на пограничье Ситгара, а настоящего — летающего и огнедышащего. И здоровенного, к тому же! Ведь никто не видел, что дракон пикировал на лося и попросту напоролся на торчащий сухостой!
— Ну, вот, теперь я настоящий герой, — ухмыльнулся Дилль, и принялся раздумывать, что он сможет прихватить с собой в качестве доказательства своего подвига.
Голова дракона была слишком большой, чтобы отделить её от шеи при помощи обычного ножа. К тому же, унести её Дилль всё равно не смог бы — башка ящера была размером с приличного телёнка. После недолгого размышления он склонился к мысли, что когтя вполне хватит для доказательства, и принялся кромсать лапу чудовища, стараясь, чтобы едкая кровь не попала ему на руки.
Стены Тригорода Дилль увидел, когда солнце уже опускалось на покой, и направился прямиком в «Кухарку и петуха». Едва он появился на пороге таверны, как кто-то из завсегдатаев тут же завопил:
— Глядите, никак это гроза медведей вернулся.
Все обернулись, послышались смешки, переходящие в дружный хохот. Не обращая внимания на насмешки, Дилль важно прошествовал к стойке и небрежно сказал хозяйке таверны:
— Мамочка, налей-ка мне кружку твоего лучшего тёмного пива. И, пожалуй, большую тарелку жареной свинины с овощами.
Хозяйка таверны, дородная Августина, которую все звали мамочкой, уперев руки в бока, подозрительно уставилась на рыжего прохвоста.
— Дилль, ты мне должен уже за три вечера, а вчерашний оплатил только наполовину.
— Вот, держи, — Дилль положил ей в ладонь десяток медных грошей. — Остальное отдам после.
— Когда? — уже не так сердито спросила мамочка.
— Как только продаст шкуру неубитого медведя! — крикнул кто-то, и на Дилля посыпались новые насмешки.