Во входную дверь энергично постучали.
— Эй, Василич! Ты дома? Гостей принимаешь? — раздался с крыльца знакомый голос. Николаю Васильевичу пришлось, брезгливо бросив на стол разозлившие его публикации, вставать и идти открывать дверь гостю.
— Иду!
— Как здоровье, Василич? — Уже войдя в дом, спросил Иван Петрович — старый знакомый и сосед Николая Васильевича. Такой же старик, как и он сам, прошедший через огни и воды, и выброшенный на обочину уже во времена «торжества истинной демократии». В прежние времена и он носил мундир с лампасами и «беспросветными» погонами, теперь же влачил жизнь всеми забытого отставника рядом… вместе… сообща…
— Какое здоровье в наши годы, Петрович? — Улыбнувшись, ответил Агарков. — Не желаешь? — Кивнул он на початую бутылку.
— Даже не знаю, — помялся старый знакомый, — тяжко как-то. Вон как от погоды выворачивает. Потепление. Совершенно весь расклеился.
— Да я что-то тоже, — грустно сказал Николай Васильевич, — но на душе очень погано, вот и решил немного подлечиться.
— Так ты после вчерашнего? — Сочувственно произнес Петрович.
— Как ни странно, нет.
— Тогда от чего? Что случилось?
— Умирать мне пора Петрович, вот и грущу.
— Как так? — Удивился старый приятель. — Ты ли это?
— Я… представь, каково мне на старости лет вот такую мерзость читать, — кивнул он на стол, где беспорядочно валялись журнальчики.
— А… — затянул, ухмыльнувшийся Петрович, — так ты об этом. А я уж грешным делом подумал, что наш бравый маршал смерти испугался.
— Смерти? — Николай Васильевич улыбнулся. — Если бы только можно с ней договориться, чтобы всю эту мерзость исправить. Если бы только можно… — покачал он головой. — Кто же знал?
— Василич, что с тобой? Неужели эти каракули мерзопакостные тебя так расстроили? — Взволнованно спросил Петрович.
— Нет, что ты. Это так… мусор. — Сказал Николай Васильевич и поиграл желваками. — Мне больно и тошно сейчас жить. Понимаешь?
— Все переживаешь из-за Союза? Не перегорел? — Спокойно и внимательно спросил, резко подобравшийся Петрович, превратившийся в несколько мгновений из старика в старого солдата с цепким и тяжелым взглядом.
— И никогда не перегорю, — ответил мгновенно протрезвевший и ставший таким же старым солдатом Николай Васильевич. — Я никогда этого не прощу ни себе, ни им… никому… никогда…
— Остынь. Что сделано, то сделано. Нам с тобой поздно браться за оружие. — Петрович взял Агаркова за плечо. — Наша война закончилась. — Так они и стояли минуту, смотря друг другу в глаза.
— Нет, — наконец покачал головой Агарков, — она закончится только с нашей смертью. Она вот тут, — постучал он себя по груди. — Вот тут. И как мне жить после того, что произошло в девяносто первом? И в девяносто третьем? — Он сел на диван, нахмурился, а потом выдал на русском командном языке все, что он думает о том, что творилось в стране. Грубый и цветистый мат старого солдата минут десять лился нескончаемой рекой, превращаясь в своеобразную исповедь, безжалостно дерущую по живому все, что прикрывалось ширмой стеснения и приличия.