Золотарев откинулся в кресле. Несколько секунд помолчал. А потом вдруг расхохотался. Громким, неприятным смехом.
— Ой, сука… Держите меня семеро. Инженер превратился сентиментальную барышню! Совесть у него проснулась! Мать Тереза выискалась! — Он резко оборвал смех, подался вперед и злобно прошипел: — Ты, Сережа, стал слишком нежным и ранимым. Видать, старость в башку ударила. Забыл, кто мы такие? Забыл, откуда мы вылезли? Забыл, что делали в девяностых ради бабла⁈ Чего-то тебя тогда старики не волновали.
— Почему не волновали? — Я небрежно пожал плечами, — Стариков мы никогда не трогали. По крайней мере, наша бригада. А то, что твои творили — меня не касается.
— Да ты совсем ох… бл… гондон…
Кабан вскочил на ноги и принялся орать, размахивая руками. Я его особо не слушал. В ушах почему-то очень резко зашумело.
Из темноты накатило воспоминание. Яркое, живое. Будто все происходит прямо сейчас.
Осень 1992 года. Завод «Прогресс».
Дождь со снегом. Грязь по колено.
Я стою посреди заводского двора. Мне двадцать пять. Одет в старый плащ и дырявые ботинки. Вода пробралась через эти дыры, ногам мокро и холодно. В руках сжимаю пухлую папку.
План спасения завода. Я, молодой инженер, не спал месяц. Высчитал все. Конверсию. Новый цех. Мы можем делать не запчасти на трактора, которые никому уже на хрен не нужны в этой разваливающейся стране. А кастрюли, посуду. Бытовые вещи. Переориентироваться будет несложно. Зато останется триста рабочих мест. Триста семей не загнуться с голоду.
Передо мной стоит Дима. Дима Лысый. Это для близкого круга. Для меня — Дмитрий Алексеевич. Он так представился, когда впервые появился на заводе и сообщил директору, что нас закрывают. Завод выкупили за копейки через подставных людей.
Ему двадцать два. Младше меня. Кожаное пальто, золотая цепь толщиной в палец на шее, наглые, пустые глаза. Приехал на черном «Мерседесе», чтобы объяснить нам, лохам, новую жизнь.
— Слышь, инженер, — Дима сплевывает шелуху семечек мне прямо га ботинки. — Ты дебил? Какие кастрюли? Какая конверсия? Какие, на хрен, запчасти? Земля под заводом стоит пять лямов зелени. Мы тут рынок сделаем. Шмотки возить будем. А станки твои — на металлолом.
— Люди… — твержу я, сжимая папку. — Куда пойдут люди? Им кормить детей!
— А мне насрать, — скалится Дима. — У нас теперь капитализм. Прикинь? Хотели светлое будущее — получите распишитесь. Это закон джунглей, понял, терпила? Струяч отсюда со своей макулатурой, пока мои пацаны тебе голову не проломили.
Он поворачивается ко мне спиной, направляется к машине.