Отпечатки сняли быстро и грубо: полицейский взял мою ладонь, прокатали каждый палец по чёрной маслянистой подушечке, потом прижал к карточке. Десять овалов, плюс два контрольных — большие пальцы. Карточку дежурный аккуратно убрал в плотный жёлтый конверт — судя по разговорам — её утром отправят в Вашингтон, в Бюро идентификации ФБР, где она ляжет в общую картотеку.
Чернила оказались густыми и въедливыми, как тушь моего деда, и оттереть их в умывальнике с обмылком серого хозяйственного я не смог даже наполовину.
Личные вещи описывали так — дежурный называл вслух, второй полицейский записывал в книгу. Часы наручные, золотые, «Лонжин», один. Запонки, золото, инициал «K», пара. Зажим для галстука, серебро, один. Бумажник кожаный, чёрный, один: банкнот сто долларов — две, банкнот двадцать долларов — шесть, банкнот десять долларов — три. Не поленились и вписали даже номера.
Ключи на металлическом кольце, восемь штук. Ремень кожаный, чёрный, с латунной пряжкой, один. Запонки с галстуком и ремень я отдал особенно неохотно — без них я чувствовал себя так, будто меня раздели. Видимо, в этом и был смысл процедуры. Сорочка моя, прежде безупречно отглаженная для голливудской вечеринке в местной прачечной, к этому моменту приобрела вид, прямо скажем, не презентационный.
Меня провели по узкому коридору в допросную — серая клетушка три на четыре метра, металлический стол, прикрученный к полу, два стула по одну сторону, один по другую. На стене — большое зеркало, явно одностороннее. Или я так себя накручиваю и односторонние еще не изобрели? Лампа на потолке светила голым казённым светом, от которого все лица сразу становятся виноватыми. Меня усадили на одиночный стул, наручники не вернули — уже что-то.
Я успел просидеть в одиночестве минут пять, гоняя в голове разные нехорошие мысли — за мылом в душе не наклонятся и все такое подобное — когда дверь открылась. Первым вошёл тот самый длинный детектив, что меня арестовывал — Догерти. С ирландской физиономией и сигаретой в зубах. Сел напротив, бросил на стол кожаную папку, в которой что-то лежало.
А следом за ним вошла она.
На пороге допросной возникла молодая женщина лет двадцати пяти — тёмные волосы убраны в строгий низкий пучок, никакого макияжа за исключением аккуратного слоя помады цвета хорошего бордо, безупречный двубортный костюм цвета графита, подобранный по фигуре, белая блузка, маленький жемчуг в ушах, кожаный портфель в руке. У меня в голове заиграла песня «Черные глаза».
Она шагнула в комнату с такой уверенной строгостью, какая бывает только у людей, которые в свои двадцать пять успели десять раз доказать, что имеют право здесь находиться. Дверь за ней закрылась, и я мысленно перекрестился: господи, благодарю тебя, в этом тёмном царстве всё-таки есть лучик света. Фигурка у «черных глаз» была загляденье — песочные часы, грудь где-то между двойкой и трешкой. И кольца на пальце нет! Я бы такую чаровницу хоть завтра снял в журнале…